27—31 декабря 2023 года

В 9 часов 45 минут утра автобус выехал с севильской станции Прадо-де-Сан-Себастьян. Между полей и плантаций миндаля пролегал путь на юг. В городе Херес-де-ла-Фронтера полупустой автобус набрал новых пассажиров. Теперь за семейной парой пожилых немецких туристов уселась тоже преклонных лет андалусская цыганка. Ничуть не сомневаясь в уместности своих действий, она принялась слушать с мобильного телефона описание какого-то кулинарного рецепта, причём голос на видео, что посвящал всех в тонкости приготовления блюда, был женским, речь — испанской с румынским (почти наверняка) акцентом. Как только рецепт был изложен, пассажирка стала слушать, возмещая нехватку музыки в салоне, записи песен фламенко. Что же, это было кстати в сей миг, когда мы рассекали просторы провинции Кадис, а рельеф за окном делался более и более горным. Немцы-туристы порой оглядывались на источник шума — звука — музыки (а сама цыганка тем временем задремала), а дед-андалусец передо мной заговаривал с женщиной — водителем автобуса.

Город Альхесирас. Автобус сделал крюк и въехал на огромную территорию порта. Естественно, вид за окном включал высокие краны, строения морского вокзала, множество поставленных друг на друга контейнеров, пришвартованные суда. Конечной остановкой автобуса стала автостанция в центре Альхесираса. Погода в городе была пасмурная, слегка ветреная. Я дошёл до главной площади города, у церкви Богоматери де ла Пальма. Площадь эта засажена апельсиновыми деревьями, и в конце декабря их ветви щедро украшали яркие шары плодов. Середина площади представала своего рода шатром из фигурных рождественских гирлянд, над нею подвешенных.

Впрочем, моя прогулка по Альхесирасу этим ограничилась, и пройдя мимо памятника знаменитому композитору и гитаристу Пако де Лусия (уроженцу города), затем через автоматические двери, я оказался на территории порта. Морской вокзал здесь разделён на две части. Путешественник, желающий отправиться на пароме в марокканский Танжер, от центрального входа сворачивает в левое крыло здания. А крыло правое пропускает поток пассажиров между Альхесирасом и испанской Сеутой. Город Сеута стоит где-то там, на африканском берегу, за Гибралтарским проливом. С суши тот малый клочок африканского континента окружён территорией Марокко.

Морской вокзал напоминает аэропорт: такие же указатели на зоны регистрации и посадки, кассы, туалеты и кафе… Табло отправления и прибытия рейсов… Конечно, здесь намного спокойнее, чем в аэропортах, меньше людей, меньше спешки. Да и оформление интерьера не так блестяще и современно, как в воздушных гаванях; скорее, в нём можно разглядеть печать прошлого, хотя, скорее — позапрошлого десятилетия, а то и более раннего времени.

У пассажиров проверяют посадочные талоны и пропускают их вещи через сканер. Так все попадают в зал ожидания. Прислонившись к стене, я ждал посадки. Где-то половина пассажиров была «европейского» вида, а остальные (судя по чертам лиц и одеяниям) — происхождения североафриканского.

Объявили посадку. Мы прошли по длинному коридору и ступили на борт судна. На нём были залы с сиденьями и кафе. Однако я, не задерживаясь внутри, поднялся на корму. С неё я видел, как убиралась платформа для заезда автомобилей, были отданы швартовы. Забурлила вода, и мы стали отдаляться от морвокзала. К тому времени небо прояснилось. На корму задувало вонь дизельного выхлопа, на слабом ветерке нехотя порхал закопчённый испанский флаг.

Пронёсся в стороне ряд кранов и стоящие под ними контейнеровозы. Контейнеровозы были видны и на удалении от порта. С левой стороны набдюдалась гора Тарика с городом у подножия. То Гибралтар, британское владение. Вид Гибралтара вызвал интерес у пассажира-француза, вся семья которого (включая маленькую внучку) находилась на корме. Сам француз ходил туда-сюда и вглядывался в бинокль. На корму также выходил другой пассажир, этот с окладистой седой бородой. У него в руках вместо бинокля был фотоаппарат с телеобъективом. Появлялись и люди с обыкновенными мобильными телефонами, фотографировали и фотографировались.

Гибралтар не исчез из вида, но остался вдалеке, а судно наше, возмущая за собой морские воды, приближалось к Африке. Всё чётче виделись очертания гор на марокканской земле, а скоро все отчётливо разглядели выступ суши, на конце которого возвышалась гора. Гору венчала стена крепости. Правее, на более низкой части выступа, белели дома города Сеуты.

***

За воротами морской станции Сеуты путника ждёт несколько шумная зона промышленной застройки с заправками, торговыми центрами, электростанцией. Однако за считаные минуты можно дойти до судоходных рвов, стен и ворот города-крепости. Я пересёк ров по мосту, вошёл в ворота, после чего заглянул в офис туристической информации в одном из бастионов городских стен. Работали там три женщины: две в европейских нарядах, а третья — в мусульманском платье и платке-хиджабе. Я получил от них туристский план города, а также записался на экскурсию к Халифским воротам на следующий день.

Теперь было подходящее время, чтобы заселиться в хостел. Для этого я пересёк центр города, а затем стал продвигаться по широкой улице, что гнётся над скалами. Внизу — море, причём это другая бухта, не та, где причаливают паромы и прочие суда. Здесь принято считать, что по сию сторону — Средиземное море, а по ту, где расположен порт — уже Атлантический океан. Вдали виднелся берег, а на нём городок из белых домов и мечеть с минаретом — то территория Королевства Марокко.

Мой хостел размещался на краю района, что состоит из маленьких жилых домиков, между которыми нет улиц, а лишь сеть узких проходов и лестниц; повороты их непредсказуемы для чужака. С террасы возле хостела открывался вид на воды Атлантики и пролива. Слева красовался такой же район маленьких домиков, а из их гущи торчал нарядный минарет небольшой мечети. В отличие от большей части Испании, в Сеуте в положенные часы раздаётся азан — призыв к молитве для мусульман.

Я хотел встретить закат на смотровой площадке у часовни Сан Антонио (ermita de San Antonio). Чтобы добраться туда, я вновь пересёк узкий полуостров от средиземноморского края к атлантическому, затем, разминаясь с бегунами и велосипедистами, взошёл по склону горы Ачо. Солнце неуклонно снижалось к череде далёких горных вершин. Видимость была хорошая, благодаря чему справа наблюдалась Гибралтарская скала, левее и дальше — берег Испании и город Альхесирас. Ещё левее начиналась линия «нашего», африканского, берега. От дальних гор вытягивалась в направлении нас, наблюдателей, узкая, как язык, полоса суши, а сами мы оказывались на кончике этого языка.

На узкой части полуострова раскинулась Сеута, лишённая высотных зданий, но белеющая скоплением небольших и совсем мелких домов. Порт вдавался в море волноломами. Паромы, входящие и выходящие из него, а также вертолёты, садящиеся и взлетающие с площадки у парка — единственные виды регулярного транспорта, что служат связью Сеуты с «большой землёй».

Сеута прошла много этапов исторического развития, один из важнейших — века, в которые город находился под властью мусульманских государств Северной Африки и Пиренейского полуострова. Один из памятников тех времён — арабская баня (baño árabe), открытая археологами не так давно, после сноса жилых домов в исторической местности Альмина. Ныне старинная постройка на виду у всех прохожих, а вокруг неё сделана площадь.

Недалеко от бани, следуя по широкой улице, проложенной параллельно берегу, можно увидеть фасад одного из известнейших зданий Сеуты — Пульпитос (Casa de los Púlpitos). Если же подняться по одной из наклонных улочек, то скорее рано, чем поздно окажемся на улице Реаль (calle Real). Это самая многолюдная улица с множеством магазинов, кафе. Здесь же можно заглянуть в церковь Вирхен де лос Ремедиос (Virgen de los Remedios). Улица пересекает площадь Лос Рейес (plaza de Los Reyes), на углу которой стоит дом эклектического стиля. У его крыши развернули крылья фантастические драконы — оттого этот памятник архитектуры начала XX века известен как Дом с Драконами (casa de los Dragones).

В те дни между Рождеством и Новым Годом на площади стояла сцена, с которой пели знакомые всем песни музыкальные группы — полагаю, что местные, сеутские. За выступлениями наблюдала толпа на площади: старики, дети и подростки, семьи арабского и европейского происхождения.

Продолжив путь по перешейку между морем и океаном, скоро доберёмся до площади Африки (plaza de África). Её обступили три важных для города здания: Дворец Ассамблеи (palacio de la Asamblea), собор и церковь Санта Мария де Африка (santuario de Santa María de África). Богоматерь Африканская считается покровительницей города. Что касается собора, то его построили на месте, где раньше стояла главная мечеть мусульманской Сеуты. Около храма были найдены остатки сооружений гораздо более ранней эпохи — VII века до нашей эры, когда здесь существовала финикийская колония.

Площадь Африки ограничивается городской стеной, в которой в далёкие века были оборудованы скрытые ходы-галереи. Одна из них служит теперь обычнейшим подземным переходом. Войдя в него с площади, видим белёные стены и освещённую нишу с образом Богоматери за запотевшим или пыльным стеклом. А продолжая спуск по рампам в виде зигзага, приспособленным для инвалидных колясок — в конце концов мы выйдем на пляж Ла-Рибера!

Тем вечером я ещё поужинал двумя-тремя закусками-тапас, после чего пошёл в хостел почивать.

***

Следующий день я собирался начать с купания в море. Однако до того хотел посетить место, о котором читал перед поездкой и которое показалось мне незаурядным, более того — таинственным. Это мавзолей суфийского мистика Сиди Бель Аббаса (Sidi Bel Abbás).

Это одно из мест, почитаемых в «народной» версии ислама, где существует поклонение своего рода святым. «Ортодоксальные» и радикальные мусульмане считают такие обычаи ересью. Вот и мавзолей, о котором я веду речь, почти двадцать лет назад был подожжён, как говорят, радикальной исламистской группой.

После непродолжительной ходьбы по прибрежному району из маленьких домов под названием Сарчаль (Sarchal) я увидел справа от дороги, на скалистом склоне, белое сооружение мавзолея. К нему пристроено другое здание — стоит считать, для приёма посетителей и поддержания самого мавзолея в надлежащем виде. Во двор отсюда спускается дорожка.

Сначала я не осмелился вторгнуться во двор, а того взамен стал спускаться по тропинке за мавзолеем. Там, внизу, читал я, в скалах у самого моря есть пещера, в которой, по преданию, уединялся суфийский «святой». Также, читал я, там есть источник, почитаемый верующими, что совершают сюда своего рода паломничество.

Неизвестен возраст мавзолея, среди знатоков нет согласия и в том, кем был этот Сиди Бель Аббас и когда он жил. Может быть, он тот же Сиди Бель Аббас, что считается покровителем Марракеша… Есть легенда, что он распахнул ворота Сеуты перед португальскими завоевателями в наказание жителям города, которые якобы мало его чтили…

Впрочем, в сей утренний час я не встретил на дорожке в скалах ни одного паломника. Не нашёл я там и пещеры, где мог бы уединяться святой. Зато вправду видел источник, из которого сочилась вода. Скалы и камни у моря были засорены упаковками из-под съестных продуктов и напитков. Я сделал усилие над собой, дабы отвлечься от нелицеприятных мелочей и стал созерцать морскую рябь за причудливыми очертаниями прибрежных скал.

Солнце вот-вот должно было выйти из-за горизонта. Небо закрывал плотный слой туч, что красились в нежные розовые цвета и отражались в водах Средиземного моря. Вот наше светило появилось над чертой в виде ярко-красного пятна, не то круглого, не то квадратного, и менее чем через минуту спряталось в серости облаков. Розовый блеск моря в полумраке и шум его прибоя действительно погружал ум в необычное состояние, так что охотно верю, что мистик именно здесь проводил время в медитации.

Потом я наблюдал, как несколько человек посетило комплекс мавзолея, хотя само здание было закрыто. Сначала туда спустился житель близлежащего квартала — я видел, как он выходил из своего домика. Затем кто-то ещё подъехал на машине и направился во двор памятника. Как бы ни было красиво зрелище этого берега и моря в пасмурную погоду, а всё же пришло время покинуть это место.

Я окунулся в море на пляже Сарчаль. Берег был усеян какими-то прозрачными пузырьками. Они также плавали в море, и непонятно было, что это: полиэтиленовые ли элементы упаковки или диковинные морские организмы…

Теперь пришла пора продолжить осмотр центра города. Первым делом я позавтракал на террасе кафе на одной из площадей центра. Посетил потом Музей Сеуты (museo de Ceuta), где посмотрел выставку археологических находок различных эпох в районе Альмина, а также выставку картин, устроенную компанией морского транспорта «Балеария».

Для продолжения знакомства с историей Сеуты я зашёл в Музей позднеримской базилики (basílica tardorromana). Это крытое сооружение над местом археологических раскопок, ядром которых являются, собственно, развалины базилики. Считается, что в самом начале это было кладбище за городскими стенами, которое позднее обрело вид церкви. Кроме фундамента базилики с множеством могильных отверстий, в коридорах и залах музея выставлены находки различных эпох в истории города, особенно римского и арабского периодов.

Закончив осмотр развалин, дошедших до нас из периода поздней Римской империи, я переместился в последующие эпохи, а именно во времена португальского и испанского владычества над городом. Португальцы завоевали город в 1415 году, обнесли его хорошо продуманной системой стен и вырыли судоходный ров. Сеута таким образом превратилась в неприступный укреплённый остров. В дальнейшем город оказался в составе Испании, и за периметром существовавших стен были сооружены новые укрепления. Весь комплекс известен как Королевские Стены, или Муральяс Реалес (Murallas Reales). Ныне это излюбленное место прогулок для местных жителей. На некоторые сооружения испанского периода можно подняться, и это даёт возможность насладиться видами на город и окружающее его море, всё под крик чаек. Кроме того, я осмотрел ещё одну выставку картин в равелине Святого Игнатия.

Я отдалился от стен испанских, дабы вернуться на две эпохи назад: в период мусульманского государства Бану Марин. Так называемые Меринидские стены (murallas meriníes) находятся на удалении от центра. Мой путь к ним пролёг через район военных городков. Да, в Сеуте гораздо больше военных объектов, чем в городах полуостровной части Испании. Пока я шёл мимо, к одним воротам подъехал на мотоцикле развозчик ресторанной еды, из других — выехал военный на мопеде, что еле-еле продвигался в горку по улице.

Меринидские стены — укрепления доартиллерийской эпохи. Они сооружены из уплотнённой смеси почвы с мелкими камнями. Участок их можно хорошо осмотреть, но дальше стены сливаются с кварталом небольших жилых зданий, к ним прислонённых.

Бану Марин (или мериниды) — берберская династия, правившая на территории нынешнего Марокко в XIII—XV веках. Для Сеуты мериниды стали последними мусульманскими властителями, затем на её земли пришли португальцы. Европейские завоеватели провели огромные работы по укреплению Сеуты, тем более, что старые арабские стены не были надёжной защитой от артиллерийских ядер.

Я выпил кофе в марокканском кафе недалеко от площади Африки, после чего в составе экскурсионной группы поднялся на стены, возведённые когда-то португальцами. Экскурсовод уделила время общему описанию истории города, как и его настоящему. Например, в 2021 году произошёл прорыв стены на границе, вследствие чего 8 тысяч мигрантов оказалось на территории испанского владения. А ещё ранее, во время локдаунов, связанных с ковидом-19, Марокко и Испания закрыли общую границу, и движение через неё полноценно не возобновилось по сей день. Прекратился поток марокканских туристов, которые раньше тратили в Сеуте приличные деньги. Экономика города резко упала. Чуть ли не единственным утешением стал «переезд» части бизнеса онлайн-игр из Гибралтара в Сеуту после выхода Великобритании из Европейского Союза.

Весь этот рассказ мы слушали прохаживаясь по португальской стене. Однако истинная цель экскурсии находилась… под нашими ногами. Португальцы, задавшись целью построить новую, устойчивую к пушечным ядрам крепость, использовали старые арабские укрепления как наполнение новых стен. Так оказались засыпанными землёй и заключёнными в каменный коридор ворота времён омейядского халифата. Заново их отыскали лишь в 2000-х годах, а для посещения открыли в 2016 году. Спустившись по лестнице вглубь португальской стены, мы увидели «халифские» ворота (puerta califal), украшенные снаружи цветными узорами. Соседствовали с ними кирпичная кладка времён альмохадов и каменные стены византийской постройки.

В оставшееся вечернее время я гулял по проспекту с пальмами, что вытягивается вдоль атлантического берега с его портовыми сооружениями, а также по людному центру города. После ужина закусками-тапас мною овладела мысль пройтись вдоль набережной (в сей раз средиземноморской) до самой марокканской границы. Именно там работает единственный пункт пропуска.

Если мне не изменяет память, я дошёл до сооружений пограничного контроля за полчаса. Немногочисленные люди пересекали границу пешком. Автомобильного движения через рубеж не было или почти не было. К границе подъезжали такси, также ходил автобус от границы до центра Сеуты. Ещё я углубился в жилой квартал, ближайший к границе. Оттуда в тускло блестящей полосе на склонах чернеющих гор угадывался металический пограничный забор.

***

Не было и восьми часов утра, когда я вышел из гостиницы. Когда я проходил через центр по его главной артерии — улице Реаль — она уже была полна людей, идущих на работу. А моим праздным занятием сегодня был поход по территории Сеуты, но за пределами самого города.

Пройдя мимо морвокзала, я вошёл в промышленную зону, по которой то и дело проезжали грузовики. Воздух здесь был загрязнён выхлопными газами и хотелось поскорее покинуть промзону. Наконец она закончилась, и теперь набережная пролегала вдоль пляжа. По ней в сторону города шли чернокожие граждане (наверное, по делам), а за мной следовала женщина в хиджабе (эта просто-напросто совершала утреннюю прогулку).

Я сошёл с набережной (а это атлантическая сторона Сеуты) на почти пустую стоянку. Здесь стоял заброшенный старый дом на колёсах с иностранными номерами и нарисованными на стенках индуистскими богами. Над Сеутой сквозь тучи пробивалось едва взошедшее солнце. Я вернулся на набережную и видел, как женщина в хиджабе развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла обратно в сторону города.

Я оказался у начала перпендикулярной к набережной узкой дороги — на неё и сворачивал мой маршрут. Дорога, пройдя мимо нескольких частных домов, перешла в тропинку и стала восходить по склону. Здесь росли мандариновые деревья, но достать плод было невозможно — нижние ветки были обобраны. Я взял мандарин с земли, попробовал. Если апельсины, что обильно родят на улицах Кордовы, Севильи или Альхесираса, не пользуются спросом у прохожих (уж больно горьки!), то здешний мандарин оказался сладок, как мандарины с фруктового прилавка.

Мандариновые деревья были лишь на небольшом участке в начале пути. Преобладали же в этой местности пробковые деревья (собратья дубов), сосны и эвкалипты. Сразу же за мандаринами была роща из старых каштанов (не конских, а настоящих, дающих съедобные плоды). Встречались развалины сельскохозяйственных построек, затем на моём пути попался памятный знак погибшему военнослужащему испанского легиона.

Пятачок земли, окружающий Сеуту, вовсе не велик, и потратив совсем немного времени, я дошёл до смотровой площадки Бельюнеш (mirador de Beliunes). С неё были видны склоны гор, что возвышаются уже на марроканской территории. По склонам прочерчивались линии металлических заборов и сторожевых башен — я так понимаю, со стороны Марокко. Немного дальше на всё глядела свысока гора Джебель-Муса (один из легендарных столпов Геракла). Профиль горы напоминает лежащую человеческую фигуру — отсюда другое её название, Мухер-Муэрта (Mujer Muerta, Мёртвая Женщина).

Впрочем, недалеко отсюда есть другая смотровая площадка. Она расположена над испанским посёлком Бенсу (mirador de Benzú), и виды с неё интересны во многих отношениях. Почти ровный участок площадки был полон цветущих и душистых кустиков лаванды. Оканчивался выступ в сторону моря обрывистой серой скалой. Впереди синело море. Справа внизу виднелась окраина Бенсу с центром по утилизации автомобилей. Куда любопытнее было разглядывать приграничную полосу Марокко, что раскинулась слева.

Отсюда, в нижней части вида, хорошо обозревался участок испанского забора. Даже издалека он казался основательным, почти неприступным заграждением. С той стороны границы, прямо под забором — компактно расположенные белые прямоугольники — могилы мусульманского кладбища. На него приходили люди, почти всегда — женщины и дети. Так как кладбище находится в приграничной зоне, доступ к нему народу давал военный, открывая калитку на окраине селения.

Приграничная полоса Марокко расширяется вверх по склонам, вдоль которых тянутся ряды заборов с вышками. Порою до меня доносилось цокание лошадиных копыт: это пара марокканских пограничников объезжала предел своей страны. Закончив дозор, они загоняли лошадей в конюшню здесь же, в приграничной зоне. Иногда марокканские солдаты (наверное, от скуки) гонялись друг за другом или устраивали потешные борцовские схватки.

Справа так же непоколебимо стояла Гора Мусы, или Мёртвая Женщина, а у её подножия, соседствуя с приграничной полосой, раскинулось селение Бельюнеш. Есть в нём мечеть, пляж, некоторые улицы хорошо обозреваются со смотровой площадки. Мне показалось, что походка людей по ту сторону немного более тороплива, чем у их собратьев в Испании, движения рук более резки. Виднелись прохожие как в европейских, так и в традиционных одеяниях.

По каменистому склону я слез к дороге. Здесь, у дороги — пещера Бенсу, где палеонтологи нашли самые старые свидетельства человеческого присутствия на землях Сеуты. Хотя ныне трудно догадаться об историческом значении пещеры: здесь довольно грязно, рядом стоят автомобили местных… Это квартал Бенсу, прилегающий к границе. Испанский забор теряется за домами. Марокканская территория видна как нельзя ближе.

По дороге мимо каменоломни я сошёл на дорогу прибрежную. Оконечность испанского приграничного заграждения вдаётся в море в виде пирса с пограничным постом. Пирс делит на две части пляж. Как рассказывала экскурсовод днём ранее, в прошлом пограничный переход Бенсу был открыт для малого пограничного движения, а во времена ковида его закрыли. И по сей день он закрыт, а стены разделяют людей, живущих в считаных метрах или десятках метров друг от друга.

Из посёлка Бенсу я взошёл по тернистому склону, а далее пошагал по узкой дороге. Там я сначала встретил старичка, а потом молодую пару с собакой. В конце концов я вновь оказался на смотровой площадке Бельюнеш.

На вершине горы, совсем близко к площадке, возвышается форт XIX века по имени Арангурен (fuerte de Aranguren). Последовательность из очень похожих друг на друга башен, таких же, как этот форт, очерчивает границу испанского владения с внутренней стороны. Их стиль — подражание средневековой архитектуре. Ныне эти форты потеряли военное значение, а посему заброшены. У башни Арангурен за столиком люди отмечали какой-то детский праздник. Следующий форт под названием Аньера (Anyera) оказался открыт. У входа можно было заглянуть в заброшенную уборную с остатками труб и сантехники. Лестница, казалось, не потеряла прочности, несмотря на запустение крепостцы, так что я отважился взойти по ней на верхний этаж, а затем и на крышу. С башни открывался вид на далёкую оконечность полуострова, где белели дома исторической части Сеуты.

Путь пролегал мимо базы испанского легиона. За забором, на территории базы стояли бронемашины и грузовики. Я спустился на дорогу, которая подвела меня к воротам базы легионеров. От них веяло казённой военной эстетикой, что выражалась в эмблемах, флагах, в памятнике кому-то сразу за воротами, надписями с лозунгом ¡Todo por la patria! («Всё за Родину!») и наименованием подразделения.

С дороги открывался хороший вид на Сеуту, однако вскоре я покинул проезжую часть и поднялся по склону к ещё одному форту — Изабеллы II (fuerte de Isabel Segunda). От него сошёл на одноимённую смотровую площадку. Оттуда Сеута виднелась ещё ближе. У самой площадки был заброшенный бар или ресторан, чуть ниже хлюпала вода, вытекая из повреждённого шланга.

По грунтовой дороге маршрут повёл меня вниз по склону, мимо водохранилища, а вскоре я вошёл в окраинный район Сеуты, откуда было рукой подать до станции опреснения воды — здесь я вернулся на набережную, по которой шёл утром.

Я спустился на узкую полоску пляжа и быстро искупался в море, что взбодрило меня и дало сил веселее дойти до гостиницы. После такого похода непременно нужно было отдохнуть.

В предыдущие два вечера я ужинал закусками «тапас» в одном из ресторанов центра города, недалеко от собора. В этот же раз я отправился в индийский ресторан, который видел день или два назад в районе порта. Ресторан был совмещён с магазином мороженого — вместе они образовывали угол. Когда меня усадили за стол, а я выбрал блюда и стал заказывать, официантка на каждый из моих запросов отвечала, что такого блюда у них нет. Так мне пришлось довольствоваться тем, что оставалось в наличии. Рассмешило меня, что официантка не прекращая ставила одну и ту же песню стиля бачата. Если сначала я был почти зол и хотел уйти, под конец забавная обстановка в ресторане вернула мне хорошее расположение и я вышел оттуда в весёлом духе.

***

Я выселился из гостиницы утром (однако, не очень рано). Последним пунктом плана было исследование оконечности полуострова. Ближе к краю он расширяется, хотя город не наползает застройкой на эту часть своих владений. Причина — в горном характере местности с довольно крутыми склонами. Каким бы ни был вид на Сеуту, он будет включать эту господствующую высоту, увитую стенами крепости. Гора называется Ачо (monte Hacho). Под этим же именем известна и крепость.

Туда, к стенам, я вскарабкался по склону с утяжелившимся после ухода из гостиницы рюкзаком за спиной. Когда я приближался ко въезду в крепость и поравнялся с будкой часового, из неё меня поприветствовала смуглая девушка в форме военной полиции. Скорее из вежливости я спросил, открыта ли крепость для посещения, и получил ответ, что крепость является военным объектом и вход в неё обычным людям закрыт. Спрашивал я чисто из вежливости — ведь по тому, как были оформлены ворота крепости (та же казённая эстетика), было ясно, что это режимная территория.

Я начал обход вокруг крепости по тропинке под самыми стенами. С одного из концов их вытянутого многоугольника открылся вид на город — чуть ли не лучший из тех, что я видел. Тучи набегали на солнце и уходили дальше по своим дорогам, а разные части Сеуты от того затемнялись или же освещались, блестели. Я вернулся к будке, где в тот миг уже сидел другой часовой.

От стен крепости Ачо виднелся небольшой замок намного ниже, ближе к скалистому берегу моря. Это крепость Деснаригадо (castillo del Desnarigado). Туда я стал спускаться по асфальтированным горным дорогам. В который раз я любовался природой этого уголка Африки, теперь — зелёными склонами с отдельными белыми строениями и крепостными стенами, с уходящими в далёкую дымку берегами. Думал, как, верно, хорошо подходят эти места для съёмки кино любых жанров.

Крепость Деснаригадо — ныне военно-исторический музей. Сотрудница его приветливо меня приняла, объяснила вкратце состав экспозиции. Старинные помещения крепости, где раньше стояли пушки, нацеленные в море, теперь посвящены отдельным родам войск. В зале артиллерии, среди прочего, выставлена старинная пушка из Марокко, богато украшенная арабскими надписями. Далее следуют залы пехоты, кавалерии, военной медицины, и каждый из них заполнен экспонатами: оружием испанским, американским, советским, измерительными приборами, средствами связи, символикой подразделений, изображениями святых — покровителей вооружённых сил. Представлен и сухпаёк испанского солдата.

Самой современной частью музея видится зал виртуальной реальности. Там на меня надели очки, что воспроизвели для меня полёт дрона над замком с панорамным обзором в триста шестьдесят градусов. Далее я забрался на крышу крепости. Там действующий или отставной офицер проводил экскурсию для семьи с двумя или тремя детьми-подростками. Я так понял, что отец семейства недавно прибыл в город для несения здесь военной службы.

Из любопытных мест у подножия горы Ачо, мимо которых я проходил, я бы выделил три близких друг к другу места. Во-первых, это полигон для обучения трюкам на мотоцикле. В то время там тренировались на маленьких мотоциклах дети под надзором ждавших их родителей. Во-вторых и в-третьих, это еврейское и индусское кладбище, хотя они были закрыты и едва ли можно было что-то разглядеть за их высокими стенами.

Я пообедал в марокканском ресторане с видом на море и порт. В последний раз я прогулялся по центру Сеуты, выпил чашку кофе на главной площади, у Дома с Драконами. Затем не спеша, но и не медля, пошагал на морвокзал.

В отличие от переправы с европейского берега на африканский, посадка на обратный паром оказалась не столь проста. Сначала необходимо было пройти паспортный контроль — прямо как в аэропорту при посадке на международный рейс. Полицейский тщательно проверял документы как у марокканцев, так и у граждан других стран, порою даже задавая вопросы. Далее пропускался через сканер багаж, и лишь после можно было спокойно идти на борт судна.

На сей раз судно казалось более быстроходным. По крайней мере, пенная, как шампанское, с блёстками, струя воды из-под его винтов была поистине внушительной. Дул сильный ветер. От него стоять на корме было холодно, казалось, что шальной воздух заходит в почки и другие органы тела.

Люди снимали на телефоны бурлящую воду и плывущие виды. Обратный курс пролегал ближе к Гибралтару. Уже начинались сумерки, когда громадина-паром пришвартовался к причалу Альхесираса.

Читать первую часть

Утром я вновь прошёл через святую Острую браму, а в районе вильнюсской ратуши свернул влево на улицу-бульвар Вокечю (что, оказывается, переводится как Немецкая улица), а оттуда снова влево… Оказался на живописных тихих улочках. Фасады домов выглядели в этот час как мозаики из света и тени. В этом районе стоит католическая церковь Святого Николая (Švento Mikalojaus bažnyčia) XIV века, одна из старейших в городе. Её стиль определяется как ранняя литовская готика. Говорят, что в первой половине XX века, когда Виленский край находился в составе Польши, именно костёл Святого Николая был единственным храмом, где служба велась на литовском языке.

Недалеко расположена Францисканская церковь (Pranciškonų bažnyčia). Табличка рядом с ней поясняет историю храма, там приведены старые рисунки. Интересно, что на облике церкви отразились события польского восстания 1830-х годов. После подавления его силами Российской Империи царское правительство провело кампанию по русификации общественной жизни в этих краях. Православная община получила поддержку, а католическая, напротив, пострадала: так, была ограничена монашеская жизнь, закрыт ряд костёлов, а Францисканская церковь тогда лишилась колокольни.

В настоящем очерке я не раз говорил о многонациональности Вильнюса, присущей ему чуть ли не с момента основания. Она и сегодня заметна каждому, кто выйдет на улицы столицы и вслушается в разговоры прохожих. Но есть одна составляющая — община, которая каких-то сто лет назад была самой большой в населении города, но на протяжении прошлого века стремительно сократилась, почти сошла на нет. Конечно, я веду речь о евреях Вильнюса. Осями еврейского квартала были улицы Жиду (Žydų gatvė, собственно, Еврейская) и Стиклиу (Stiklių gatvė, Стеклянная), которые примыкают к Ратушной площади.

В конце улицы Жиду расположен предполагаемый дом Виленского Гаона — мудреца и богослова XVIII века, бывшего весомейшим авторитетом в иудейской религиозной жизни Восточной Европы. Это белый двухэтажный дом, а около него установлен памятник Гаону. Как и в случае Украины, Беларуси, Польши, большая часть здешней еврейской общины была стёрта с лица земли в ходе немецко-фашистской оккупации, а многие из выживших евреев и их детей позднее выехали в Израиль и другие иностранные государства. Ныне бывший еврейский квартал — один из живописнейших уголков Старого Вильнюса.

Ближе к полудню погода стала меняться: ясный доселе день растревожился порывами ветра, а небо заволокли тучи. Дома и башни вырисовывались на фоне пасмурной серости.

Дабы получить более полную картину Старого Вильнюса, желательно взойти к башне Гедимина (Gedimino pilies bokštas). Это часть когда-то стоявшего на возвышенности замка, в действительности построенного князем Витовтом, а не Гедимином. Сама башня открыта для посещения, хотя входной билет довольно дорог. Внутри есть музейная экспозиция, да и на крышу тоже можно подняться.

От подножия горы, на которой расположены руины замка, рукой подать до собора, а от последнего — к президентскому дворцу. Там же начинается университетский квартал. Интересно взглянуть на исторические здания одной из старейших высших школ этой части Европы.

Обратный путь от университета к ратуше не займёт много времени; для этого следует преодолеть нетрудный, но полный красивых видов подъём. Среди прочего, по пути можно подойти к православной церкви Святой Параскевы (Šv. kankinės Paraskevės cerkvė), где крестился дед поэта Александра Сергеевича Пушкина африканец Ибрагим Ганнибал.

Вильнюс весь пропитан стариной, но есть в нём место и современности, экстравагантному современному искусству. Среди них — довольно известные муралы, но не только они. Когда я вышел ужинать, то сперва направился по улице Кауно, и вдруг передо мною предстал типичный советский дом культуры… с огромным крюком, вделанным в верхнюю часть фасада, над его классическим портиком с колоннами. Из бокового входа здания вырывались резкие звуки тяжёлой рок- или панк-музыки. Ещё на пути мне попался MO, музей современного искусства, конечно же, закрытый в столь позднее время. Хотя рядом с его зданием, в разбитом там садике, можно было увидеть несколько образцов авангардной скульптуры.

***

Есть в 25-30 километрах от столицы место, связанное с ранним этапом существования Великого Княжества Литовского. Это Тракай (Trakai), или Троки — резиденция великих князей в XIV-XV веках. Расскажу вкратце, что же мы там видели.

Выехали мы с автостанции Вильнюса в девять часов утра на небольшом автобусе, где было очень мало пассажиров. После часа наблюдения полей и лесов в окрестностях города мы прибыли в Тракай. Его автовокзал представляет собой большой супермаркет с платформами и стоянкой для автобусов. До центра городка отсюда — полтора-два километра. Почти все достопримечательности выстроились вдоль этого пути, так что с ориентацией здесь всё очень просто. Везде (кое-где широко и открыто, а в других местах — сквозь ветви деревьев) виднеется озеро, окружающее городок. Застройка Тракая — смесь современных домов с деревянной архитектурой, причём чем ближе к старинному ядру селения, тем сильнее преобладают красивые деревянные избы.

Первая достопримечательность, на которую мы набрели — православная церковь Рождества Пресвятой Богородицы (XIX века). В неё можно было зайти, однако внутри шла реконструкция. Совсем скоро мы приблизились к следующему храму — католической базилике Пресвятой Девы Марии (Trakų Švč. Mergelės Marijos Apsilankymo bazilika). Туда же как раз подъехал автобус, полный польских паломников. Видно, для них в храме была устроена месса на польском языке. Эта базилика примечательна своей стариной (возведена в начале XV века), а также тем, что в её стенах хранится образ Богоматери Трокской, покровительницы Литвы.

Примерно с этого места избы становятся более нарядными и цветастыми. Мы — в местности, что когда-то была населена караимами и татарами. Караимы — народ, основная часть которого жила на Крымском полуострове. Исповедуют они особый вид иудаизма, и расходятся мнения, можно ли причислять их к евреям, либо же это тюркский народ (по языку это однозначно так). По одной версии, караимов пригласили сюда, в Тракай, ещё в XIV веке великие князья, дабы умелые воины сего народа служили Литве. На сей день представителей караимов в стране осталось мало — до двух сотен человек.

Идя не отрывая взгляда от изб караимской стороны, путник неожиданно оказывается на краю суши, у входа на мост. Число людей тоже резко возрастает, а среди них велика часть иностранных туристов. Мост ведёт на островок, соединённый ещё одним мостом с островом покрупнее. Именно там, на острове, возвышаются кирпичные стены княжеского замка — одного из символов Литвы. Конечно, он не прошёл сквозь века в таком целостном состоянии, как мы его видим теперь. Близкий к первозданному вид замку вернули в 1960—1970-е годы в ходе реконструкции.

Сначала посетитель ступает в обширный замковый двор, а в строениях слева оборудованы музейные помещения. Затем стоит зайти в главную башню замка. Посреди неё — внутренний дворик, над которым нависают галереи, а из галерей есть доступ в помещения, где также выставлен краеведческий материал.

Замок окружён спокойным плёсом озера. Берега кутаются в зелень, а по воде плавают утки, лодки, катамараны и катера. Городок виден отсюда разноцветьем деревянных домов с набережной, ресторанами и туристическими причалами. На обратном пути к автовокзалу мы прошли под руинами ещё одного замка — Замка на полуострове. Сверху, на остатках стен, работали археологи, снимая слой почвы со старинной кладки.

Автобус Тракай-Вильнюс набился людьми, а на въезде в столицу была пробка. По возвращении в гостиницу у нас оставалось время, чтобы посмотреть ещё кое-что в Вильнюсе.

***

День склонился к вечеру, а я снова пересекал старинный центр литовской столицы по его людным многоголосым улицам. Когда я спускался к реке Вильня и случайно поднял взгляд в небо, то увидел несколько зависших там воздушных шаров. Я проследовал по краю богемного Ужуписа. Застройка прервалась, и я уже шёл по тропинке вдоль берега, разминаясь с другими прохожими. По обе стороны реки зеленела нетронутая природа, а среди деревьев и кустов проводили время люди, в основном, молодёжь.

Мне встретились деревянные памятники и произведения местных художников, вдохновлённые традиционными балтийскими оберегами и мифологией. Присутствие образов из старинных верований понятно: христианство стало насаждаться в Великом Княжестве Литовском лишь в конце XIV века, на четыре столетия позже, чем на Руси.

На вершину горы, где установлено три больших белых креста, поднимался я по длинной лестнице. Обернувшись назад, я видел, как сквозь ветви деревьев проникали, мерцая, виды на город. Вот и Три Креста. Изначально они хранили память о легендарных монахах-францисканцах, жертвах местных язычников. Через несколько лет после Второй Мировой войны и возвращения советской власти бетонные кресты были взорваны, а в 1989 году воздвигнуты вновь. С тех пор они ещё и знак скорби о жертвах советской системы.

Круг солнца краснел, проходил сквозь облака, спускался к линии горизонта. На площадке перед крестами собрались люди, из них многие — туристы. Слышались разговоры на испанском, каталонском, английском… Отсюда ещё лучше, чем от башни Гедимина, виден был город. Можно было опознать все церкви и прочие важные здания, проследовать взором от костёла Святой Терезы у Острой брамы до собора. С других сторон виднелся район небоскрёбов и телебашня. Наступил миг массового фотографирования, затем солнце скрылось за краем видимой земли. Стало быстро темнеть. Почти уже в полной темноте начал я спуск с горы. Прошёл через площадку, где стояла фигура с зажжёнными свечами внутри. Не знаю, что это за композиция и чему посвящена…

Я вышел на свет фонарей и пересёк реку. В городе был шумный вечер, полны рестораны. В иных дворах перед посетителями заведений вживую играли музыканты и пели певцы. Около полуночи мы покинули Старый Город, как подобает, через ворота Аушрос (Острую браму), под сенью часовни с чудотворной иконой.

Читать первую часть рассказа

Ко второй части рассказа

Случилась какая-то неразбериха с билетами и количеством пассажиров в автобусе. Дошло до того, что два пассажира были вынуждены ехать от Варшавы до Белостока стоя. Отправившись от вокзала в Белостоке, автобус уже не вернулся на автомагистраль, а поехал на северо-восток по двуполосной дороге. Чем севернее, тем больше сгущался лес, и дорога вилась плавными дугами меж еловых или сосновых, берёзовых, дубовых зарослей. Проплывали деревни с их маленькими деревянными избами (совсем как в России, Беларуси или на севере Украины). Уже в сумерки автобус проехал город Аугустув, окружённый озёрами. А литовская граница была пересечена в тёмное вечернее время, после чего светящиеся надписи на заправках, автомойках, магазинах вдруг стали писаться на совершенно непонятном мне языке.

Автобус въехал в столицу Литвы и продвигался по длинному проспекту. В какой-то миг я заметил несколько девятиэтажных домов-«гостинок» точно такого же проекта, как мой родной дом в Киеве. Приехали. Всех вышедших на платформу вильнюсской автостанции обдал тёплый воздух. Почти наступила полночь. Пассажиры покидали станцию, а зрелище на ней оставалось невесёлым: на всех лавках у платформ спали бездомные с явными признаками алкоголизма и уличной жизни.

***

Утром я вышел из хостела, который располагался близко к автовокзалу. Было тепло и светло, голубело небо. Пожалуй, первое, что привлекло моё внимание — это запах каменной мостовой и дух, испускаемый старыми домами, чьи фасады, немного запущенные, отражали правдиво свой век.

Я посетил католическую церковь Всех Святых (по-литовски Visų Šventųjų bažnyčia). Заглянул во дворы прилегающих к ней домов. Они живописны. Зайдя во двор в одни ворота, можно выйти из него через арку в другом доме. Во многих кварталах Старого Вильнюса можно передвигаться по дворам, почти избегая ходьбы по улицам… Я подошёл к рынку Хале (по-литовски Halės turgus). Из крытого павильона, прилавков и магазинов рядом с ним торговля выливалась на улицу. Прямо на тротуаре в основном престарелые продавцы разложили своё добро: овощи, фрукры, ягоды, грибы, варенье, мёд…

Именно на рынке Хале само по себе приходит важное наблюдение. Здесь отовсюду доносятся разговоры на литовском, русском и польском языках. Такое смешение — лишь отчасти след советской истории; корни его куда глубже, они уходят в столетия. Сам город и земли вокруг него испокон веков были населены разноязычными племенами: литовцами, выходцами из Западной Руси, поляками, евреями… Постоянно менялся этнический состав жителей края, да и его политическая принадлежность. Не вдаваясь в далёкую историю, достаточно упомянуть, что до 1939 года город Вильно был частью Польши, а столицей тогдашней независимой Литвы служил Каунас.

Ныне же литовский — государственный язык и основной язык общения в столице Литвы. На нём выполнены почти все указатели и вывески. Однако сохраняет присутствие и русский: для значительной части людей он родной, для иных — второй или третий язык. Его понимают повсеместно в городе, а многие вильнюсцы свободно на нём говорят. Можно выжить и с английским — по крайней мере, работники сферы обслуживания им владеют хорошо.

Литовский язык интересен не только обитателям Литвы, но и лингвистам по всему миру. Считается, что он самый «архаичный» из языков индоевропейской семьи. По сравнению с другими, он менялся значительно медленнее, так что и сегодня сохраняет древнейшие черты, унаследованные от предполагаемого предка всех индоевропейский языков. Достаточно прослушать пару уроков литовского в интернете, дабы заметить, что у него много общего со славянскими языками — как в корнях слов, так и в грамматике. Хотя на бытовом уровне это помогает мало, литовский язык славянам непонятен… если, конечно, они его не выучат!

После этого отступления я вернусь к рассказу об увиденном в моё первое утро в Вильнюсе. Прямо сейчас это будет один из важнейших памятников Старого Города. Речь идёт о сохранившихся до наших дней городских воротах. У них несколько названий: Острая брама (по-польски Ostra Brama), Ворота Зари (по-литовски Aušros Vartai), Ворота Божией Матери… Своей белёной внешней стороной они встречают прохожего с юга, где дорожные указатели „Minskas“, „Lyda“ подсказывают дорогу на Беларусь. Верующие (как католики, так и православные), пройдя в Острую Браму, оборачиваются на неё и крестятся. И недаром: в верхней части ворот, в часовне, хранится чудотворная икона Остробрамской Божией Матери. Туда может подняться любой, хотя икона видна и с улицы, как только наблюдатель окажется в пределах Старого Города.

Часовня связана коридором с католической (кармелитской) церковью Святой Терезы (Šventos Teresės bažnyčia) XVII века. Когда мы зашли в неё этим утром, в огромном помещении стиля барокко шла служба на литовском языке. Костёл и кармелитский монастырь соседствуют с русским православным Свято-Духовым монастырём того же XVII века. Идя по улице в сторону центра, мы видим его ворота по правую руку. В монастырской церкви Святого Духа, подобно её католической соседке, шла многолюдная служба.

Слева же от улицы видим череду изящных арок, в которые просвечивается восходящий куда-то путь. Поднявшись по нему, оказываемся в тенистом дворе, окружённом старыми жилыми зданиями. А посреди двора возвышается громадное строение церкви Святой Троицы, возведённой в XVI веке под покровительством князя Константина Острожского. Ныне это греко-католический храм Василианского ордена. Когда я впервые заглянул внутрь, там ходил взад-вперёд монах, читая шёпотом молитвы, а немного позже началась служба на украинском языке.

Во второй половине августа было жарко во всей Центральной и Восточной Европе. В Вильнюсе было тёплое солнечное утро. Белые фасады невысоких домов весело отражали яркие лучи. Углубляясь в город, улица стала расширяться, а справа вырос иезуитский костёл Святого Казимира (по-литовски Švento Kazimiero bažnyčia) XVI—XVII веков, стиля барокко. Я заглянул в него как раз тогда, когда там служили мессу на русском языке. Такое я видел впервые в жизни, сочетание римско-католической символики и русской речи вызвало у меня истинное удивление.

Дальше по улице на пути стояло здание вильнюсской ратуши (Vilniaus rotušė). С обратной его стороны открывалась вытянутая обширная площадь, смотрящая на неоклассическую колоннаду здания. Среди мемориальных досок на фасаде ратуши моё внимание на себя обратила одна. На ней было выбито высказывание американского президента Буша-младшего, а смысл его сводился к тому, что «тот, кто станет врагом Литовской Республики, приобретёт себе врага в лице Соединённых Штатов Америки». Здесь, как и в других частях города, оставались напоминания о саммите блока НАТО, что прошёл в Вильнюсе ранее в 2023 году.

Во всём ощущалась организованная на высочайшем уровне кампания по поддержке Украины в войне — поддержке моральной, по крайней мере. Наряду с флагами Литвы, Европейского Союза, города Вильнюса везде были развешаны украинские сине-жёлтые стяги. Порою можно было встретить и бело-красно-белые «нелукашенковские» флаги Беларуси. Часто на улице попадались активисты с накинутыми на спину флагами Украины: они собирали пожертвования на помощь родной стране. Кроме того, в супермаркетах около сувениров с видами Литвы продавались украинские флажки.

Если свернуть направо по улице Савичяус, то очень скоро покажется стройная, вытянутая к небу колокольня, а по обе стороны от неё — симметричные крылья костёла Божией Матери Утешения (Švč. Mergelės Marijos Ramintojos bažnyčia) XVIII века. Облупленный фасад церкви создаёт дух некоторой заброшенности. Хотя двери храма открыты, и через них то и дело ходят люди. Указатель гласит, что там работает «социальный ресторан». Как только мы вошли в двери, нам объяснили, что это действительно так: на первом этаже расположен ресторан, в котором дают работу молодым людям с инвалидностью, в частности, с врождёнными болезнями. Кроме того, можно подняться по лестнице — а сверху, в небольшом зале, на скамьях сидели прихожане и наблюдали за церковной службой… по трансляции на большом экране. Мы поднялись ещё выше — и там эта же служба шла вживую.

Из района живописных улиц и дворов вокруг костёла Утешения теперь можно было спуститься ближе к реке Вильня. Там выделяется белоснежными стенами и конусовидными верхушками православный собор Успения Пречистой Божией Матери. Возведённый ещё в XIV веке для православных, в последующие столетия он не однажды восстанавливался и перестраивался, какое-то время принадлежал униатской церкви, зданием пользовался Виленский университет… В середине XIX века российские имперские власти вернули собор православной церкви. Сейчас, наверное, это самый величественный православный храм литовской столицы.

Гость города, находясь здесь впервые, вряд ли подозревает, что его ждёт через реку от собора. Как только он окажется на другом берегу Вильни, ему станет ясно: вдохновение туда нисходит от чего и кого угодно, но не от святых с ангелами. Перед тем, как ступить на мост через реку, каждый прохожий видит дорожный знак, оповещающий о пересечении границы Республики Ужупис (Užupis), или Заречья. Свернув налево по дорожке вдоль реки, можно было лицезреть диковинные вещи и явления. На берегу стояла каменная стиральная машина. Внизу, у самого потока, кто-то наигрывал постоянно повторяющиеся аккорды на гитаре. Рядом парень поднимал округлые камни с дна Вильни и швырял их на другое место, вследствие чего в реку вдавалась рукотворная коса или плотина. Недалеко была будоражащая рассудок настенная живопись и скульптура. Заканчивались владения Республики с того края площадью Тибета.

Внутри квартала есть галереи и культурные центры, обилует уличное искусство. Сердце Ужуписа — площадь, на которой установлена фигура ангела на столпе. Вдоль одной из улиц, что расходятся отсюда, наглядно представлен Основной Закон республики. Конституция напечатана на множестве языков мира. Блестящие таблички с её текстом развешаны на заборе.

Здесь собирается и гуляет много людей: местные и приезжие, обыкновенные и эксцентричные… На наших глазах человек с совой в руке зашёл в супермаркет, а ещё какой-то парень стоял на тротуаре и в стойке часового контролировал улицу, без конца поворачивая голову влево-вправо. Во дворе, куда мы заглянули, веяло чёрным юмором от «выставки» бытовых принадлежностей, мебели, одежды советской эпохи. По тропинке вдоль реки мы вернулись к мосту, а затем вновь оказались под стенами православного собора.

Если по возвращении из Ужуписа человек подозревает, что в него вселилась нечистая сила или современное искусство поколебало его душевное равновесие, тогда ему следует пройтись по святым местам на сей стороне Вильни. Огромно готическое здание Бернардинской церкви (Bernardinų bažnyčia) XVI века. Ряды скамей и прочие элементы интерьера выделяются благородным цветом дерева на фоне светлых стен. У входа в костёл фотографировались члены семьи, которым предстоял обряд крещения ребёнка, либо же он был недавно совершён.

Бок о бок с Бернардинским костёлом стоит костёл Святой Анны (Šventos Onos bažnyčia) XV—XVI веков с причудливым готическим фасадом. Через улицу от него ещё один храм — Святого Михаила (Švento Mykolo bažnyčia). У него начинается живописная улочка Миколо с несколькими ресторанами и кафе. Она подводит к другой католической церкви — Святых Иоаннов (Šv. Jonų bažnyčia), где её пересекает улица Пилес (Замковая), очень красивая и всегда оживлённая. Мы пошли по ней вправо, на спуск, и вскоре достигли восстановленного дворца великих князей.

Рядом стоит католический собор Святых Станислава и Владислава (Švento Stanislovo ir Švento Vladislovo arkikatedra bazilika). Этот старинный храм обрёл в XVIII веке свой нынешний неоклассический вид с колоннадами. В соборе несколько боковых капелл, среди которых выделяется капелла Святого Казимира. Колокольня в гордом одиночестве стоит посреди площади: основой ей послужила более ранняя крепостная башня.

Над этой частью города господствует гора, увенчанная башней замка Гедимина. Замок, как, впрочем, и весь Старый Вильнюс — памятник самым славным страницам истории Литвы, когда её великие князья расширяли свои владения путём завоевания или мирного убеждения правителей окрестных земель, боролись против крестоносцев, что приходили из германских государств, давали отпор монголо-татарской Орде. Тогда (в XIV—XVII веках) Великое Княжество Литовское стало крупнейшим государством Европы. Из той эпохи растут корни современных литовской, белорусской и украинской наций.

Можно перейти широкую реку Нярис (Вилия) и прогуляться по тому берегу, где выросли небоскрёбы новейшего делового квартала Вильнюса. Где-то вдалеке маячит очертание вышки вильнюсского телецентра, знакомое многим по кадрам драматических событий 1991 года. Вдоль реки протянулись лужайки и парки, у её вод установлены бары с террасами. Люди проводят здесь досуг, бегают и катаются на велосипедах.

Шагая всё дальше, я дошёл до района Жверинас (Žvėrynas), или Зверинец. Построенный в конце XIX века для русских купцов, он состоит из деревянных домов (ныне они, конечно же, разбавлены современными строениями). Более того, здесь выделяется православная Знаменская церковь начала XX века. Присутствует и более экзотическое культовое сооружение — караимская кенасса, также первой половины прошлого столетия. В дни моей поездки она была накрыта зелёной сеткой — вёлся ремонт.

Встретив тихий вечер и сумерки в Зверинце, я перешёл мост Любарта и отправился по кратчайшему, прямому пути обратно к Старому Городу. Темнело. Зажигались уличные огни. Люди ужинали в ресторанах. Троллейбусы рассекали город по широким улицам. Многие из них были старых моделей, их очертания вызывали воспоминания о давно прошедшем времени. Впрочем, казалось, они поддерживаются в хорошем состоянии — зачем менять то, что работает?!

На улицах, кроме литовской, постоянно слышалась русская речь, порой — украинская. Наверное, ряды прежних славянских жителей значительно пополнились за последний год-полтора, как беженцами из охваченной войной Украины, так и людьми из России, бежавшими от мобилизации и удушливой атмосферы фашистского государства Путина, а также белорусами — ведь до границы с Беларусью от силы тридцать километров. Я невольно подслушал на улице, что говорил своему собеседнику по телефону один молодой парень. Именно, рассказывал он о своих мытарствах после выезда из России, попытках получить убежище в Европе, препятствиях, что ставят сейчас «предателям-релокантам» российские чиновники.

Ко второй части рассказа

Сегодня мне впервые выпала возможность пройтись по историческому центру Памплоны — столицы области Наварра. После полуторачасовой прогулки я вновь сел на автобус и отправился на юг Наварры, в город Тудела. Да, когда-то я уже посещал Туделу, а заодно бродил по обширной полупустыне Барденас-Реалес. Та, былая, поездка совпала с днём, когда отменили обязательное ношение масок на улице, а в ходе этой, к счастью, пандемийный атрибут уже не требовался ни на улице, ни в помещении, ни в общественном транспорте. С прошлого раза изменился и сам транспорт: теперь маршруты внутри Наварры обслуживаются красно-белыми автобусами под единой маркой, а на их борту красуется герб Наваррской автономии.

Как не могло быть иначе, полупустыня Барденас осталась на левом берегу реки Эбро, на горизонте, если смотреть из Туделы. А я стал отдаляться от реки по её правому берегу. Отправился в путь около часа дня. Был тёплый день, солнце светило сквозь дымку, которой подёрнулось небо. Пройдя под путепроводами, я оказался за пределами Туделы. Просторы равнины были изрезаны оросительными каналами (асекиями), а площадь занимали виноградники, оливковые и миндалевые рощи.

Почти прямой путь, по которому я шёл, лишь с небольшим количеством плавных поворотов — это наследие железной дороги, что в прошлом соединяла Туделу с другим городком — Тарасоной. В 1970-е годы поезда перестали ходить, а в 1995 году рельсы сняли, и ныне это пешеходно-велосипедный путь («‎зелёный маршрут», vía verde‎) длиной в 22 км. Название этого зелёного маршрута — «‎Эль-Тарасоника»‎ (El Tarazonica), потому что именно такой ласковой кличкой величали когда-то поезд. Пахло цветом оливковых деревьев, акацией, цветами ещё каких-то кустов на обочине. Слышалось движение автотранспорта: недалеко проходит дорога. То тут, то там загорались красные огоньки маков.

Старинный укреплённый город появился на возвышенности правее — это Касканте. Немного далее тропа проходила мимо женского монастыря в селении Тулебрас. Берег реки Кейлес был усыпан, как снегом, слоем тополиного пуха. На подходе к Тарасоне растительность сделалась буйной, на местности стало больше крупных деревьев. Покапал тёплый дождик.

Тарасона (Tarazona) — уже не Наварра, а Арагон, провинция Сарагоса. Пройдя мимо конечной станции давно исчезнувшего поезда, я углубился в город. Шёл по краю кругового движения, а по левую руку возвышалось строение церкви Вирхен-дель-Рио (santuario de la Virgen del Río). Благодаря геометрическим узорам из кирпича на своих стенах и башенках, церковь казалась огромным вышитым полотном, что висело в воздухе. Неожиданно стало людно — я вышел на набережную реки Кейлес (Queiles), а это место, где проводят досуг жители Тарасоны. Слои старинных домов заполняли склоны возвышенности, а главенствовала там тонкая башня церкви.

Я остановился во дворце. Нет, не оттого, что вдруг разбогател или потянуло к роскоши. Всё дело в том, что в бывшем дворце архидиаконов располагался хостел. Это место окружали улицы старинного еврейского квартала. Во дворец можно было проникнуть двумя путями. По прибытии в Тарасону я воспользовался входом с наклонной, гнущейся в повороте улицы. Сначала я вступил, устало передвигая ноги, во внутренний двор, заполненный столиками бара-ресторана, а оттуда зашёл в само здание. Окно моего номера выходило в тот же двор, вернее, глядело на него с высоты, как глядело и на черепичные крыши и чердаки старинных домов в округе. Кое-какие из них казались заброшенными.

После отдыха я спустился на улицу через второй выход — целым этажом выше первого (не стоит забывать, что весь старинный центр опирается на склон возвышенности). Выйдя, я оказался на узких улочках бывшего еврейского квартала. Как и в других городах страны, места, где обитало еврейское население, известны под именем Худерия (Judería). Что касается меня, то я сразу же вернулся вниз к реке и отправился в поисках ресторана. Поужинав недалеко от вокзала давно не существующей железной дороги, я вернулся на высоты Старого Города. Уже стемнело.

Я начал разведывать почти пустые улочки средневекового центра, что во многих местах карабкались в гору или превращались в крытые коридоры… Но это было в вечерней темноте. Город лучше виден при дневном свете, и я предлагаю перенестись в следующее утро для тщательного осмотра Тарасоны.

***

Солнце всплыло из-за дальних крыш после семи часов утра. Немного спустя я вышел в город, по ступенькам сошёл на набережную реки Кейлес. По этой благоустроенной части уже гуляли люди, хотя их не было много. Хозяйственная деятельность города ещё не восстановилась после ночи, но признаки сего явились совсем скоро: на улицы выехала уборочная машина.

Цеплялись за склоны старинные дома, а среди их белёных стен выделялась кирпичная громадина Епископского дворца и апсида церкви Марии Магдалины. Пока я продвигался вдоль реки, менялся угол зрения, вид на Старый Город плавно преображался. Одни дома становились ближе, другие отдалялись или совсем прятались. Неизменным было господство колокольни той же церкви Магдалины и упомянутого дворца епископов. К этим двум сооружениям я взошёл по наклонным улицам. Дворец и церковь разделялись площадью. Оттуда открывался вид на реку, нижнюю часть Тарасоны и её собор. Вдали темнели горы, впрочем, их застилали облака, не позволяя видеть их очертаний или оценить их высоту. Имя горного хребта — Монкайо (Moncayo).

Сквозь крытый проход я проник на улицу, бегущую мимо церкви Марии Магдалины, дворца и бывшей церковной тюрьмы. Если пройти немного в сторону Худерии, по левую руку завиднеется ряд так называемых Висячих домов (casas colgadas). Эти старинные жилые строения свешивают свои балконы с бывшей городской стены, которая и сама надменно возвышается над епископским комплексом. От перепада высоты создаётся захватывающий и привлекательный вид.

Я вернулся к реке и пересёк её по одному из мостов. Светило солнце среди голубого неба, а по небесному простору плыли облака. Я позавтракал в кафе, которое уже открылось и битком набилось людьми. От кафе сквозь широкую улицу показывался величественный собор. Его внешнее украшение выполнено в кирпичной кладке с геометрическими узорами. Не что иное, как стиль мудехар. Достался он Испании от зодчих — носителей культуры мусульманских держав Пиренейского полуострова. Держав, которые стали терять свои земли в ходе реконкисты, пока не погибли совсем под ударами христианских королевств к концу XV века.

Полное имя тарасонского собора — собор Санта-Мария-де-ла-Уэрта (catedral de Santa María de la Huerta). Над храмом возносится колокольня с часами, как и многогранный барабан с куполом. Я присоединился к экскурсии по собору, в составе большой группы испанских туристов. Подобно многим другим соборам страны, этот архитектурный комплекс включил в себя множество архитектурных и художественных стилей. Кафедральную церковь Тарасоны начали строить в XII веке в романском стиле, однако затем переделали в готическом.

Нелишне напомнить, что собор стоит в нижней части города, вне его укреплённого ядра. Считается, что задолго до постройки собора, по крайней мере начиная с древнеримской эпохи, здесь были культовые сооружения. Город Тарасона сильно пострадал в годы войны двух Педро — между силами Кастилии под началом короля Педро I и войсками короля Арагона Педро IV. Случилось это во второй половине XIV века. Восстановить собор в его изначальном виде не представлялось возможным. Привлекли к задаче реконструкции мастеров арабской традиции, работа которых была доступнее и дешевле. Они и окружили готическое сердце собора элементами и пристройками стиля мудехар.

Как объясняют экскурсоводы, разновидность мудехара, что мы видим в Тарасоне — это скромный мудехар («мудехар восстановления»), в котором отсутствуют, например, керамические украшения. На роскошь у города не было средств, а основным желанием было отстроить святыни как можно скорее и дешевле.

Во внутреннем убранстве и капеллах также заметно смешение вкусов разных эпох: готики, ренессанса, барокко, неоклассики… Заметно итальянское влияние, и не даром: участие в оформлении собора в середине XVI века принял итальянец Пьетро Мороне.

После собора я посетил уже упомянутую церковь Святой Марии Магдалины (iglesia de Santa María Magdalena). Возведённая в XII в., она претерпела много разрушений и реконструкций за время своего существования. Кстати, в столетия исламского владычества здесь стояла главная мечеть города, а ещё раньше, по догадкам учёных, на этом месте находилась главная тарасонская церковь времён вестготских королевств. После реконкисты церковь также выполняла роль собора и административного присутствия. Её парафии принадлежали аристократы укреплённого верхнего города (Эль-Синто).

Если же мы взглянем на храм Магдалины сегодня, то бросится в глаза часть романской постройки с характерной полукруглой апсидой. Что-то от изначального романского замысла остаётся и во внутреннем виде. Однако здесь налицо наслоение работ в разные века, когда в искусстве царили совершенно разные веяния. Есть участок деревянного потолка, в котором любой узнает стиль мудехар. Есть ложные своды, характерные для барокко, неоклассические элементы…

После обеда и отдыха я вернулся на эту же площадь и посетил Епископский дворец (palacio episcopal). Работы по его строительству на месте более ранней арабской крепости завершились в XVI в. Над остальными покоями с замечательными видами из окон расположена галерея портретов епископов Тарасоны. Со стен в полумрак глядят сеньоры-церковники в епископских облачениях, от старинных до современных.

С площади у дворца я отправился по улице Сан-Хуан, которая плавно снижалась, а справа от меня оставались высоты Старого Города. Улица проходит по краю пруда, что заполняется вытекающими из скал водами. В этом особенном месте есть часовня, посвящённая Святому Иоанну (Сан-Хуан, San Juan). Длинная улица оканчивается перекрёстком с круговым движением, а в его центре стоит круглый павильон. Задача павильона — хранить старый каменный столб с распятием.

Из улиц, сходящихся здесь, я выбрал улицу Крусифихо (Crucifijo), то есть улицу Распятия, чтобы начать новое восхождение к городу-крепости. С улицей граничили большие огороды. По мере подъёма виды на нижний город, на загородные просторы становились шире и красивее. Вдруг появилось необычное зрелище в верхней части: хорошо сохранившийся участок городской стены с парой башен. Из одной из башен, словно дерево, росла колокольня. Это церковь Консепсьон (iglesia de la Concepción) бывшего монастыря. В парке под стеной играли дети под присмотром родителей.

Уже в пределах стен стоит церковь Святого Михаила (Сан-Мигель, San Miguel), и вокруг неё заметно людское движение. Остальные же улочки этой части совсем пустынны — наверняка все жители либо дома, либо внизу, у реки. Улицы этой самой высокой оконечности Тарасоны чрезвычайно живописны. Фасады окрашены в белый или в приглушённые, нежные цвета.

Из маленького соснового бора под стенами кладбища можно полюбоваться на низменность по сию сторону от горы. Где-то там, вдали, наверное, можно разглядеть Касканте и Туделу. Намного ближе я заметил живописный ряд домов, выстроенных по линии бывшей стены. Под ними шла дорожка, утопая среди садов. Я направился по ней вниз по склону, на каждом шагу оборачивался, стараясь сохранить в памяти столь красивые виды. Так я добрался до церкви Кармен, а от неё вновь нырнул в плотную застройку исторического ядра. Этот район носит имя Альмеора (Almehora), он изрезан живописными беспорядочными улочками, а покинул его я через арку старинных городских ворот.

Мечеть в посёлке Тортолес (mezquita de Tórtoles) была возведена уже при христианских правителях, пока на землях Арагона ещё сохранялась мусульманская община. Этот памятник остался за пределами моего осмотра, ведь он почти всегда закрыт для посетителей, и необходимо заранее договариваться с местной культурной организацией, чтобы быть допущенным внутрь.

В средневековье как в Европе, так и на Пиренейском полуострове было намного больше границ. Тарасона стояла там, где сходились королевства Кастилии, Арагона, Наварры. Это приносило городу несчастье, когда соседи-правители схлёстывались в разрушительных битвах. Однако не только несчастье. Пограничное положение приносило Тарасоне выгоду от торговли между соседями, но, кроме того, и политическое значение. Сюда съезжались короли на переговоры, заседал совещательный орган арагонских аристократов (кортес), не обошлось и без заключения браков между монаршими особами. Созерцая блестящее культурное наследие Тарасоны, мы должны благодарить историю как за существование старых границ (они в своё время способствовали процветанию города), так и за их отсутствие в наши дни. Да, лучше без них. И следующим утром никто не спросит у меня визы или паспорта, когда я поеду обратно через границу Арагона и Наварры.

Читать часть третью очерка об Омане (Ибра)

Переезд на автобусе из Ибры в Бидию не длится и часа. Где-то минут за двадцать до прибытия к точке назначения, крепости Аль-Минтариб, на горизонте появляется новая форма рельефа. Для меня она стала чем-то совершенно необычным и чарующим: речь идёт о песчаной пустыне. Есть два имени, одинаково определяющих эти обширные просторы со складками жёлтого и багрового песка. Рималь-аль-Вахиба (رمال آل وهيبة), то есть «Пески Вахибы», по имени арабского племени, что в них обитает, и Рималь-аш-Шаркия (رمال الشرقية), что значит «Пески Восточной области».

Моим намерением было прожить два полных дня и два неполных среди этих песков. Я забронировал место в палаточном лагере, одном из многих, устроенных здесь для приёма гостей пустыни, оманцев и иноземцев. Задолго до поездки я наметил путь из селения Аль-Минтариб к координатам лагеря, указанным на странице в интернете. Как всегда, я полагался на свои ноги как самое верное транспортное средство, не собирался прибегать к помощи таксистов. Тем более, что в этом случае понадобилась бы полноприводная машина-внедорожник.

Были у меня опасения: смогу ли я самостоятельно добраться до нужного мне места сквозь пески, природа и проходимость которых были мне совершенно не ведомы. Ладно, — решил я, положившись на «авось», — где проедет «четыре на четыре», человек и подавно пройдёт!

Я пошагал по живописной, почти пустой улице между белых домов. Немного времени прошло, пока я достиг границы селения. Асфальтированная дорога сменилась грунтовой (точнее — песчаной). Во всей красе показались пески. Они поднимались из своего рода долины, складываясь в барханы или дюны. Всё это — ярко-жёлто-оранжевого цвета, иногда за прозрачной завесой пыли, поднятой колёсами какой-нибудь машины. Манящий, совершенно отличный от всего виденного ранее, странный мир.

Остановилась встречная машина. Меня окрикнул её водитель, предлагая «тур» по пескам пустыни. Прогулка на внедорожнике — обычная услуга, ждущая здесь туриста. В салоне внедорожника сидела немецкая семейная пара — обоим лет по 45-50. Действительно, у меня было намерение прокатиться по барханам. Хотя я не рассматривал такое катание как что-то обязательное; главное, чего я искал здесь — провести пару дней в тиши пустыни, в пеших прогулках по её сыпучей поверхности. Итак, я опрометчиво согласился принять услуги этого «проводника», сев в его машину. Он завёз немногословных немцев в их гостиницу, заехал за курицей для какого-то своего брата или родственника, а затем стал говорить со мной о цене и вариантах тура по пустыне. Цена, как я и ожидал, оказалась рассчитанной на дурака. Он (якобы) сделал небольшую скидку, и я скрепя сердце согласился на двухчасовую поездку.

Решение согласиться на услуги гида я оцениваю двояко. Оно было глупостью с моей стороны, так как вскоре я узнал, что тот завысил цену где-то вдвое. Я сказал гиду, что сначала хочу заехать в лагерь, чтобы оставить там вещи. Имя лагеря гиду не было знакомо, посему мы стали искать место по навигации GPS. Первый поиск не принёс результата, и мы начали катание по пескам. Стоит сказать, что любителю адреналина такая поездка бы понравилась. Водитель направлял внедорожник по крутым склонам барханов — как на подъём, так и на спуск. Первые манёвры действительно захватывали дух, а сердце от них замирало. Далее же сердце и дух привыкли к аттракциону, поток адреналина обмелел, и я старался впускать в себя новые новые ощущения, любовался красотами песков. Во время остановки впервые ступил на песок босыми ногами, видел верблюдицу с детёнышем. Ещё несколько взлётов и заносов на внедорожнике — и мы вернулись к поискам лагеря, где я собирался остановиться.

Решение согласиться на услуги гида я оцениваю двояко. Оно было глупостью с моей стороны, так как я заплатил вдвое дороже. Лишь спустя несколько дней угаснут во мне угрызения совести по этому случаю. Однако оказалось, что сие решение спасло меня от безнадёжного скитания по пустыне с большим 15-килограммовым рюкзаком на спине и ещё одним, маленьким, на груди. Водитель принялся бороздить песчаные горы в поисках моего лагеря. Никакого результата. Казалось, в окрестности точки, указанной на веб-странице, никакого лагеря нет и не может быть.

Мы остановились и начали искать в интернете (пользуясь телефоном водителя, ведь у меня не было доступа в сеть) фотографии палаток лагеря. Как только мы нашли снимок, где хоть как-то видны были палатки — водителя осенило. «Я знаю, где есть такие палатки, но это о-о-очень далеко отсюда», — заявил он. «Сейчас завезёт меня за тридевять земель к какому-нибудь своему приятелю, а там попросят денег в десятикратном размере», — терзала меня врождённая жадность.

Машина объехала гряду барханов, пересекла долину, затем вскарабкалась (не с первого раза) на склон следующей гряды. Действительно, показалась сетка забора, а за ней — четыре палатки, не считая ещё одного навеса и будки туалета. Я успокоился лишь тогда, когда прочёл на табличке название лагеря — да, это было то место, что я искал!

Ответственным за лагерь был пакистанец 33 лет. Он связался с хозяином-оманцем, а тот по телефону поприветствовал меня и пожелал хорошо провести время в его палатках. Пакистанец вёл себя очень гостеприимно: угостил чаем и финиками, а потом предложил прогуляться по окрестностям. Близился закат — когда, как не сейчас, лучшее время для прогулки по пустыне?! Мы побрели вверх-вниз по горке из песка, затем снова вверх-вниз, затем снова… Наконец достигли гребня, с которого склон круто нисходил к очередной долине. По долине тянулись дороги, а по ним время от времени проезжали машины. Пара домов, пара-тройка палаточных лагерей, одинокие деревья — и больше ничего! Справа долину замыкало селение с белыми точками домов и тёмным островом пальмовых садов.

Закатилось красное солнце, стало темнеть. Мы побрели вдоль гребня. «Не потеряемся ли мы?», — спросил я у проводника-пакистанца, и он уверенно ответил, что без труда найдёт дорогу к лагерю. Мы то спускались, то поднимались по склонам барханов. Я уже стал привыкать к этому упражнению, столь требовательному к сердцу и дыхательной системе человека поначалу. Зажглись звёзды, затем часть из них ослепила луна, близкая к полной. Мы без труда вернулись в лагерь.

Пакистанец был очень гостеприимен. Он приготовил ужин и поделился им со мной. Снова чай. Потом он принялся показывать фотографии мест, где ему пришлось работать: в Объединённых Арабских Эмиратах, Катаре, Саудовской Аравии, Омане… Также — снимки из его родных мест близ Исламабада.

Закончился день Рождества Христова по Юлианскому календарю. Ночь выдалась холодной. По показаниям датчика температуры моего будильника, температура в палатке опускалась до 14 градусов. Под лёгеньким одеялом холод щипал, особенно за пальцы ног. Следующие три ночи я буду спать в свитере и носках.

8 января 2023 года

Наутро мы позавтракали финиками и индустриальной выпечкой, запивая их, как всегда, чаем с молоком по пакистанскому рецепту. Пакистанец говорил, что стоит пойти на ту сторону долины (не в том направлении, куда мы ходили вечером, а в противоположном). По его мнению, там пустыня была красивее.

Необходимо заметить, что об обуви я забыл, когда прибыл в лагерь вчера. И вспоминать о ней не придётся ещё долго — здесь по пескам удобнее всего ходить босиком. Мы спустились в долину и пошли вдоль дороги. Остановился попутный внедорожник. Водителем был местный старик, и пакистанец был с ним знаком. Мы с пакистанцем залезли в кузов и какое-то время ехали стоя. Багровые просторы проносились мимо, а с ними немногие растения и постройки. Для меня это было похоже на кинофильм, незаметно ставший действительностью. Вскоре мы подсели к старику в кабину. Оказалось, что он занимается разведением верблюдов. Он остановился около места, где паслась верблюдица с верблюжонком. Подсыпал им корму, расчесал шерсть животных щёткой… Мы вновь уселись в машину. Этот водитель тоже без проблем брал песчаные склоны на своём «четыре на четыре», и не для удовольствия, а из чисто практических соображений. Он остановился ещё в двух-трёх местах, где паслись его верблюды. А ещё — около колодца, что здесь именуется словом «туй».

Насмотревшись на верблюдов, мы добрались со стариком до посёлка с мечетью на краю пустыни. Старик уехал по своим делам. В полупустом магазине я купил бутылку воды. Затем на нашем пути возникли дети и подростки, подъехал ещё один внедорожник. Эти местные, увидев туриста, как водится, приветствовали, но в их поведении заметна была нацеленность на кошелёк гостя, определённая насмешка над иностранцем. А мы с проводником из Пакистана пересекли песчаную гряду, затем — долину и вскоре добрались до лагеря. Там пакистанец приготовил обед. После приёма пищи я отдохнул, минут двадцать отдал прослушиванию радио и пошёл загорать на гребень бархана. Там же я стал записывать по горячим следам воспоминания о пребывании в пустыне.

Вечером мы вновь спустились к дороге в долине, где встретились с другим местным стариком — знакомым пакистанца. Тот поведал, что был слегка болен и чувствовал себя неважно. Мы подъехали к колодцу, подле которого росли одинокие деревья. Пакистанец помог старику залить воды в большой бак, что покоился в кузове машины. Я попробовал воды из источника — она была чистой и холодной. С этим же стариком мы вернулись к лагерю. Мы поужинали и провели час-полтора, показывая друг другу фотографии и видео с мобильных телефонов. Кстати, в лагере не было иного источника электричества, чем солнечные батареи. Да и служили последние только для питания светильников. В дальнейшем я экономил заряд своего мобильного.

9 января

Позавтракав, мы отправились в селение Аль-Минтариб (المنترب). Водитель попутной машины согласился подбросить нас ко въезду в населённый пункт. Мы ехали в кузове, ведь в кабине местный житель вёз козлёнка. На окраине селения я последовал за пакистанцем, который, по его словам, знал живописные места. Мы углубились в пальмовый сад. Мой проводник заговорил с рабочим из Бангладеша, который ухаживал за пальмами. Закончив разговор, он, как ни в чём не бывало, вскарабкался по стволу пальмы и стал обстригать её листья.

А мы с пакистанцем прошли мимо заброшенных глинобитных домов, где сделали много фотоснимков. В конце концов мы дошли до музея Бидии (متحف بدية), что занимает дом в пятидесяти метрах от крепости Аль-Минтариб (حصن المنترب). В музее представлены принадлежности из повседневной жизни здешних обитателей: посуда, ружья, кинжалы, одежда… Также музею принадлежит внутренний двор, ещё одно помещение и крыша своего рода башни, откуда открывается вид на крепость, пальмовые сады вблизи и пески пустыни вдали.

По выходе из музея мы углубились в пустые улицы села. Зашли в супермаркет, где пакистанец занялся изучением цен на продукты и одежду. Затем мы встретили другого пакистанца, который готовил к открытию новое кафе. Он угостил нас чаем «карак». После этого мой проводник переговорил с ещё одним пакистанцем — своим знакомым. Тот посоветовал пакистанский ресторан, где можно было пообедать. Он располагался в районе Аль-Габи, недалеко от Минтариба. Туда мы и заглянули. Блюда из бобовых и овощей показались мне вкусными и сытными.

По третьей стороне треугольника лагерь — Аль-Минтариб — Аль-Габи — лагерь начали мы наше возвращение ранним и светлым вечером. Пакистанец, который в этот день казался более задумчивым, молчаливым, постепенно стал раскрывать причину своей чрезмерной любезности и услужливости в эти дни. Да, я уверен, что он был дружелюбным и гостеприимным от природы, но теперь стало очевидно, что чего-то он ждал от меня взамен… Да, он попросил содействия… в получении визы в Испанию, Украину (да куда угодно, была бы это Европа).

В представлении не особо образованных людей из Южной Азии все страны Европы — это почти одно и то же. Так же, как для необразованного европейца нет никаких различий между странами Африки, а необразованный американец обычно не заглядывает за пределы штатов США, а тем более — за океан… Нужно заметить, что зарплата моего знакомого пакистанца в Омане (по его словам) — 80 риалов в месяц (это около 200 евро). 50 риалов он отправляет родственникам на родину. Кстати, у него там есть жена, которая, вроде бы, вскоре должна перебраться к нему в Оман. Но мечта его, как и его друзей (а по всей видимости — и многих земляков) — перебраться в Европу, где люди, без сомнения, живут как в сказке, не переставая радоваться жизни. От выезда из деревни под самые ворота лагеря нас подвёз ещё один оманец на внедорожнике.

10 января

Следующим утром нас ждал последний завтрак, прогулка по пескам. Я старался запечатлеть в памяти очертания песчаных гор, канавок в них, своего рода лезвия из песка, что ветер точит на гребнях барханов. Кстати, любые следы, человеческие, верблюжьи или от колёс автомобиля, за пару-тройку дней стираются ветром, замещаются всё теми же изящными канавками. Песок здесь состоит из мелких частиц, а оттого иногда ведёт себя подобно жидкости. Так, из-под шагов по крутому склону бархана песок сползает вниз, притом кажется, что это ручей воды с рябью и стремительными течением.

Если от действия ветра образуется ямка, то вероятно, что ветер продолжит раздувать песок, и яма станет увеличиваться. Посему этим утром пакистанец принялся засыпать углубления, вырытые воздушными потоками за ночь на территории лагеря. А я ему в этом немного помог. Интересно было наблюдать следы животных в песке. Особенно много их с утра. Их оставляют верблюды, козы, а также ящерицы и какие-то маленькие птички.

Мы пообедали в лагере. Мне уже не терпелось начать путь в Аль-Минтариб, где предстояло сесть на автобус и поехать в столичный Маскат. Пакистанец сказал, что намного выгоднее идти не по дорогам, огибая песчаные возвышенности, а по прямой через барханы. Так мы и сделали. Тяжело было тащиться по крутому склону с 15-килограммовым рюкзаком. Песок осыпался — тёк под ногами. Проводнику пришлось помогать мне, подавая руку на самых крутых участках.

Наконец на гребне песчаных гор мы распрощались, и я начал спуск в долину, к дорогам, ведущим в Аль-Минтариб. Пакистанец оставался на гребне, наблюдая за тем, как я удалялся. Он окликнул меня несколько раз, уже будучи пятнышком на рыжей горе, а затем исчез. Я без проблем дошёл до крепости. Там, в центре, выпил чаю карак. Скоро подъехал автобус.

Слушая местное радио, смотря в окно в вечернюю темноту и свет городов, через которые вёз меня автобус, я добрался до Маската. До того же района Аль-Узейба. Я заселился в номер гостиницы (той, где останавливался в прошлый раз). Впрочем, там я пробыл лишь до двух часов ночи. Я помылся, полежал, а затем спустился к стойке регистрации и попросил сотрудников вызвать такси. Прохождение проверок и ожидание в аэропорту. Полёт в Доху. Пересадка там на другой самолёт. Длительный, но без происшествий перелёт в Мадрид.

Читать часть вторую очерка об Омане (Низва)

Среда, 4 января. Возвращение в столицу

Автобуса пришлось ждать долго — он опоздал почти на час. Во втором часу дня я выехал в столицу. В салоне, кроме нескольких человек, все пассажиры были из Индии и соседних с ней стран. Автобус заехал на оживлённую станцию Бурж-ас-Сахва, затем высадил часть пассажиров у терминала аэропорта Маската. Совсем скоро я снова оказался в районе Аль-Узейба.

Гостиницу, в которой я остановился, держали индийцы. В её же здании был «полностью вегетарианский» (так гласила его вывеска) ресторан. Не задерживаясь долго в номере, я направился к берегу моря. Пересёк кварталы Аль-Узейбы, показавшиеся мне кварталами престижного жилья, и наконец вышел на линию песчаных пляжей.

В сумерки я быстро искупался в спокойных водах Индийского океана. Наступила темнота. Я шагал по песку пляжа в окружении шума морской воды и лунного света. Прошёл несколько стоянок рыбачьих лодок и устье «вади» — пересыхающей реки. Немного послушал проповедь, распространяемую через громкоговорители мечети.

До сих пор я не видел того места в Маскате, что некоторые путеводители представляют как главный символ столицы Омана. Место это находится в том же обширном районе Аль-Узейба, и от упомянутой мечети у моря до него было рукой подать. К нему я и отправился.

Совершенно верно, речь идёт о мечети Султана Кабуса (جامع السلطان قابوس). Огромнейшее её здание было возведено в девяностые годы XX века по велению ныне усопшего правителя Омана — Кабуса. Открыли её в 2001 году. Султан Кабус бин Саид правил целых 50 лет (1970—2020 гг.), и считается основоположником современного Омана. Часто подчёркиваются положительные стороны его политики: мудрость, благоразумие. Утверждается, что благодаря этому султану Оман модернизировался, стал частью современного мира, но в то же время избежал потрясений, сохранил традиционные устои, ценности, самобытность. Наверное, грандиозная мечеть — тому символ и памятник. Чтобы приблизиться к ней, необходимо было пересечь проспект (того же) Султана Кабуса. Пришлось обходить участок ремонтных работ, огибать большие здания банков и государственных учреждений, переходить по пешеходному мосту. Наконец я оказался у светящейся куполами и башнями громадины.

Казалось, такой огромный комплекс должен просто глотать любого в него входящего. И это при том, что людей в этот вечерний час около мечети почти не наблюдалось. У меня сложилась мысль, что гигантское строение стало фотогеничным украшением столицы, но не превратилось в неотъемлемую часть живого организма города, в центр притяжения людских потоков. Хотя я могу ошибаться, ведь посетил это место лишь один раз, и то в довольно позднее время (около девяти часов вечера).

Поужинал я в полностью вегетарианском ресторане в здании гостиницы (туда ведёт прямая улица от мечети Кабуса). Бойкие официанты, просто сеявшие шутками-прибаутками, посоветовали мне ряд блюд южноиндийской кухни. Не стоило надолго откладывать сон — ведь в 8 утра меня ждал новый переезд на автобусе.

Четверг, 5 января

Автобус сделал остановку в международном аэропорту, затем на станции Бурж-ас-Сахва. Там водитель что-то выяснял перепроверяя билеты некоторых пассажиров. Всё оказалось в порядке, и совсем скоро автобус довёз меня до городка Ибра (إبراء) в провинции Аш-Шаркия (Восточная).

Я дошагал вдоль дороги до гостевого дома за пределами центральной части города. Чувствовалась сухая свежесть воздуха, характерная для районов с континентальным климатом вдали от моря. Виднелись ставшие привычными тёмно-серые скалы гор, равнина была каменистая, растительность — бедная, хотя кое-где близ дороги кустарник рос довольно высоко.

Пришлось подождать в приёмной маленькой гостиницы, пока не пришёл сотрудник. Как оказалось, он со Шри-Ланки, христианин; считает, что всем нам, людям, недостаёт глубокой веры в абсолютную силу Бога, и это виной тому, что на планете не стихают войны, не устанавливается благоденствие. Сама гостиница и место, где она стояла, мне понравились: вокруг красовался небольшой квартал белых частных домов с садами, царила чуть ли не полная тишина. Включив новостной канал по телевизору, я принялся готовиться к первому выходу в город.

Посреди дня, около 14 часов, я двигался по пустым улицам города. Припекало солнце, но не сильно — на уровне умеренно жаркого летнего дня в Европе. Не встретив почти никого, я дошёл до рынка Ибры — Сук-Ибра (سوق إبراء), где тоже было совсем пусто. Лишь у дороги сидел торговец среди гор керамических сосудов и прилавков с другими сувенирами. С другой стороны рынка одиноко стоял навес с арбузами под ним.

Осмотр достопримечательностей я решил начать с крепости Фурейфур (حصن فريفر). Нужно упомянуть, что вся Ибра уставлена сторожевыми башнями: на каждом холме стоит круглый каменный столбик. На одной из горок я издалека разглядел две человеческие фигуры в футболках и шортах. Соперники-туристы, — подумал. Преодолев кое-какое расстояние по улочкам среди домов и пальм, я приблизился к развалинам форта Фурейфур. Туда же приблизились и соперники — оказывается, это немцы, семейная пара средних лет, а передвигались они на внедорожнике. К форту можно было взойти по крошащейся горке, а дальше он примыкал к частным владениям.

На моей карте рядом с Фурейфуром было отмечено ещё несколько интересных точек. В этот миг я отправился в поиски мечети «с двумя киблами» — Зуль-Киблатейн (ذو القبلتين). Она стоит на берегу пересыхающей реки. В русло этой самой реки (где не было и следа воды) я спустился тут же. Дно было усеяно камешками светло-серого или белого цвета, по нему иногда проезжали машины. На том берегу возвышались голые склоны гор, что вели к сторожевым башням на вершинах.

Не заставило себя ждать маленькое здание-коробка мечети. В нём никого не было. Сняв обувь в знак уважения, можно было зайти в мечеть. Просто и красиво была оформлена арка киблы, на стенах виднелись совсем наивные узоры росписи. На деревянной опоре лежала книга Корана. Однако в этой мечети лишь одна кибла, обращённая к Мекке. Имя мечети — Аль-Хаб. Тот же храм, в котором две киблы, расположен совсем рядом, за скалой. К нему ведёт современная лестница.

Мечеть Зуль-Киблатейн ещё проще в убранстве, чем предыдущая. В ней тоже есть Коран, так что любой верующий может помолиться. С этой целью лежат ковры у киблы, «смотрящей» почему-то в угол здания. Именно это направление на Мекку. Есть и другая кибла, она, напротив, занимает почётное место в стене, однако перед ней нет ковров для молитвы. По преданию, эту мечеть заложили ещё при жизни пророка Мухаммада. Тогда кибла была сделана в сторону Иерусалима, а впоследствии пришлось оборудовать ещё одну, в сей раз — в направлении Мекки.

Я снова пошёл по руслу сухой реки. Сначала может показаться, что идёшь по щебёнке какой-то странной дороги или вообще по стройплощадке, однако вскоре раскрывается красота этого места. Горы, пальмы по сторонам… Свет солнца, очень близкого к горизонту. Местные стали выводить лошадей и жеребят на щебёнку, другие люди просто гуляли в сей приятный вечерний час.

Уже в полной темноте я вернулся на улицы и пошёл в сторону другого форта Ибры (имени его уже не помню). Вышел на площадь, ограниченную с двух сторон особняками. Тут проходила группа подростков, и со мной заговорил один из парнишек. Он поведал, что сам с Занзибара (Танзания). Парнишка пребывал по какой-то программе в Омане, и ему нравилась эта страна. Вскоре срок его визы истекал, и он собирался ехать назад в Танзанию. Я так понял, что в будущем он хотел-таки обосноваться в Омане.

Самого форта я так и не увидел, зато видел живописные развалины поблизости. Я пересёк русло ещё одной пересыхающей реки, зашёл в супермаркет у главной дороги. Потом — отбыл в поисках места, где бы поужинать. Из немногих вариантов выбрал ресторан турецкой кухни. Сначала я думал, что его сотрудники — пакистанцы, однако нет — некоторые из них говорили по-турецки.

По ночной пустынной равнине, параллельно дороге и мимо большого правительственного здания добрался я до гостиницы.

Пятница, 6 января

С утра стало припекать солнце. Этот день я задумывал провести осматривая оставшиеся достопримечательности Ибры. В официальном путеводителе по провинции Аш-Шаркия упоминались исторические селения в районе Ибры. Хотя вернее сказать не «в районе», а в составе самого города. Как я уже говорил ранее в настоящей серии очерков, оманские города по своему духу и форме — большие сёла, в которые объединяется множество кварталов, среди коих есть и исторические, полузаброшенные.

Недалеко от центра Ибры (а центром я считал квартал рынка) есть три исторических селения, и в совокупности они по интересу и красоте сравнимы с кварталом Аль-Арак города Низва. Расположены эти селения так близко друг к другу, что кажется, будто одно перетекает в другое. Все они размещены на противоположном рынку берегу вади (пересыхающей реки).

Ещё перед тем, как пересечь сухое русло вади, я наткнулся на очень живописное место. В левой части вида возвышалась полуразрушенная крепостная башня, а с правой красовался заброшенный особняк или дворец. Дальше виднелись обитаемые, большие и красивые дома. Левая и правая части картины разделялись широким пустым пространством — наверное, это приток или рукав большого вади.

Я подошёл к дворцу справа. Заглянув сквозь окошко, можно было созерцать внутренний двор. Не знаю, почему обитатели покинули это изящное жилище, но, судя по относительно современным предметам вроде дверей или замков, можно судить, что случилось это не столь давно.

Лишь только я отошёл от дворца, услышал окрик со стороны крепостной башни. Башня заключена была за воротами частного владения. Меня звал рабочий-иммигрант из одной из азиатских стран: он как раз подъехал на велосипеде и собирался отворить ворота. Он пригласил меня внутрь владений (а там был большой сад) и позволил сфотографировать башню и всё, что её окружало. Затем я закрыл ворота и направился, руководствуясь электронной картой на телефоне, к историческим селениям.

Вот я среди глинобитных развалин ближайшего из селений — Биляд (حارة بلاد). Привлекла моё внимание площадь (ввиду крошечных размеров её можно было бы назвать двором), окружённая портиками с деревянными опорами. В когда-то тенистый проход в портиках выходил ряд дверей. Это — прямо как архитектура площадей Пласа-Майор в Испании, только уменьшенная во много раз. Думаю, здесь были торговые ряды, двери давали доступ в магазины, а портики расширяли пространство и защищали от палящего солнца. Двери же, а также наличники были украшены геометрической резьбой по дереву, краской разных цветов. Многие деревянные элементы сгнили, их уцелевшие доски висели, всё ещё цепляясь за остатки конструкции.

Узенькая улочка слегка поднималась по непродолжительному склону. Выделялось высотностью строение, которое могло быть в своё время жилищем богатой семьи или административным зданием. Ныне открытые постороннему взгляду помещения были расчерчены снизу вверх продолговатыми углублениями. Каждое углубление, с двумя или тремя полками, смыкалось в верхнем конце в виде заострённой арки. Следуя дальше по улочке, я вошёл в обитаемую часть селения.

Муэдзин небольшой мечети принялся звать правоверных на молитву. Те сходились, снимали обувь и поднимались по ступенькам в зал молитвы. Скоро перед мечетью всё было заставлено тапками, а люди сходились и сходились. Пришёл сюда и рабочий, ранее пустивший меня в частный сад, что под старинной башней.

Я дошёл до ворот следующего селения под названием Аль-Канатир (القناطر), однако решил вернуться и для начала осмотреть другую деревню — Аль-Минзафа (المنزفة). Она отстоит на сто-двести метров от деревни Биляд. Ряды глинобитных домов там лучше ухожены, видно, что прилагаются кое-какие усилия для их сохранения. Один из домов превращён в музей-кафе «Карама». Я зашёл туда, выпил чашку кофе и поднялся на террасу на крыше. За столом там сидели два парня, которые заговорили со мной. Удивительно, что один из них ездил в Украину за шесть месяцев до начала большой войны. Выяснилось, что этот парень и его товарищ по столу — родственники. Сегодня, как и каждую пятницу, их большая семья собиралась на совместный обед здесь же, в доме недалеко от Минзафы. Учитывая, что это Оман, не стало огромной неожиданностью их приглашение разделить трапезу.

Мы вошли в ворота и оказались в обширном внутреннем дворе. Сняв обувь снаружи, мы направились, среди множества других гостей, в большой зал. Пол в нём был застелён коврами, а под потолком вертелось множество вентиляторов. Вдоль стены тянулась лавка. Присутствующие выстроились в ряд, а новоприбывшие проходили, пожимая каждому руку, обмениваясь приветствиями. Заметим, что в собрании участвовали только мужчины. Присев на лавку, гости принялись пить кофе.

Напиток подавали в маленьких бумажных стаканчиках дети, перекидываясь приветствиями и короткими вопросами-ответами со взрослыми. Когда ребёнок-официант подходил к кому-то, чтобы наполнить его стакан из кофейного термоса, гость должен был либо сразу отдать свой стакан — тогда ему наливали добавки, либо отдать его, перед тем покачав в разные стороны — такой жест означал «довольно, не нужно добавки».

Затем участники собрания покинули лавку и расселись по полу — группами по 5-7 человек, каждая группа вокруг маленькой скатерти-подстилки. Всего, может быть, собралась сотня человек, а то и больше. Мой новый знакомый Саид объяснил, что это своего рода клан, восходящий к общему предку, который жил 300-400 лет назад. И присутствовали не все родственники, а где-то их пятая часть.

Начав с фруктов, гости перешли к главному блюду. Это был рис с мясом, а сопровождался он порезанными овощами и травами. Все ели руками: брали в правую ладонь кусочек мяса, пучок овощей, обкладывали рисом и сжимали всё в лепёшку, которую отправляли в рот. У меня, новичка, лепёшка никак не лепилась, содержимое рассыпалось, но это мелочь; голод удалось утолить, что важнее — стать свидетелем оманского гостеприимства, поговорить с людьми. После еды была прочтена молитва. По правилам приличия, можно вставать и идти мыть руки лишь тогда, когда все участники без исключения закончили приём пищи. Это собрание еженедельно, тем не менее, его не затягивают: после мытья рук гости расходятся… Вернее — разъезжаются на машинах.

Мы вернулись в кафе, я посидел с Саидом и двумя его родственниками ещё минут десять, после того распрощался и ушёл смотреть деревню Аль-Канатир, её глинобитные дома с теми же углублениями — прообразами шкафов-купе, с перекрытиями и опорами из стволов пальм.

День удался, день выдался многогранным. Я пошёл по руслу вади, дабы провести вечер вблизи старинных мечетей, которые посетил вчера. Место это совсем недалеко от деревни Канатир. Мне пришла в голову мысль взойти на гору, одну из тех, что увенчаны сторожевыми башнями. Я стал подниматься осторожно, боясь, что мелкие обломки скальной породы будут осыпаться из-под ног. Однако камни почти всегда прочно сидели на своих местах, и не составило труда добраться до вершины. Там дул ветерок, было прохладнее, чем внизу.

Виды оттуда стоили затраченного на подъём усилия. С одной стороны — пальмовое море с белыми домами, минаретами Ибры, дорогами… С другой — блестящая гладь каменистой пустыни. С третьей — цепи гор, в несколько рядов, что с отдалением от зрителя скрывались в дымке.

Я заметил ещё одного человека, что взошёл сюда провести предзакатный час. А вот и сам закат — без преувеличения, совсем новое зрелище, не виденное мною во всю предшествующую жизнь. Завершение этой особенной пятницы: ужин в том же турецком ресторане, сон перед переездом в следующее место назначения.

Читать следующую часть очерка об Омане (пустыня аш-Шаркийя)

Вернуться к части первой очерка об Омане (Маскат, Матрах)

Воскресенье, 1 января 2023 года

Новый, 2023, год для меня начался переездом из Маската в город Низва (نزوى) во Внутренней области Омана (Ад-Дахилия). В салоне автобуса были как местные, так и индийцы-пакистанцы-бангладешцы. За моей спиной два шейха мирно беседовали о чём-то. На промежуточной станции заставила улыбнуться неспешность движений рабочих. Один из них медленно выкручивал болты или винты из тротуарного заграждения, а работа его напарника ограничивалась тем, что тот принимал от него выкрученные болты и клал их в карман. Как только работа была завершена, они пошли отдыхать в тень. Вдруг напарник вывалил все болты в траву, перечеркнув результаты долгой работы по их сбору в карман. На станции было людно. На скамейке в тени сидела семейная пара: молодой парень и женщина, полностью скрытая от мира чёрными одеяниями.

За окном автобуса проплывали бесплодные, блестящие от россыпи камней горы, каменистые просторы, а изредка их разбавляли плодородные долины. На подъезде к Низве (в двухстах километрах на юго-запад от столицы) в салон с большим трудом вошёл согнутый старик. Пополудни автобус привёз меня на автостанцию Фарк у перекрёстка шумных широких дорог, но близко к гостинице, в которой я забронировал номер. Историческое ядро этого обширного района — старинное селение (по-здешнему хара) Фарк (حارة فرق), а до центра собственно Низвы отсюда около семи километров.

Идти в Низву уже было поздно, так что я ограничился прогулкой покороче. Я зашёл в селение Фарк с его небольшими белыми домиками и двумя или более мечетями. Пройдя вглубь селения, я наткнулся на заброшенные глинобитные дома. Здесь я впервые видел подобные строения, и были они совсем как в кинофильмах о Востоке или даже как в мультиках об Аладдине или Али-Бабе.

Дальше (по ходу главной дороги) застройку справа вытеснили горы с пустынными склонами. Эти горы усеяны мелким камнем, и я ещё не раз назову их в этом рассказе лунными, ведь очень похожи они на снимки рельефа естественного спутника Земли. А слева за невысокой стеной разместилось кладбище. Мне показалось странным, что на большей части памятников не было надписей: это были просто плоские обломки скалы. Среди них выделялось несколько настоящих, подписанных, могильных плит.

Затем главная дорога влилась в широкое шоссе, а я шёл то по тротуару, то по стоянкам перед магазинами, ресторанами, предприятиями… Наступили сумерки. Я дошёл до автомобильного моста через реку, перешёл по нему на другой берег и пошёл по обочине узкой дороги в противоположном направлении. Путь до Низвы хоть и не был пройден полностью, но разведан.

По тропинке справа от неширокой дороги порою проходили или пробегали люди. Было по-ночному темно. У развилки я зашёл в магазин, чьи хозяева встретили меня очень радушно. Потом я направился по грунтовой дороге, а проезжавшие по ней мотоциклы и автомобили поднимали пыль, что замутняла электрический свет вдали. В конце концов я вышел к большой дороге, вдоль которой выстроились рестораны, а вскоре оказался на станции Фарк, где часами ранее высадился из автобуса. Здесь я поговорил по-арабски с таксистом (в услугах его я не нуждался, ведь гостиница близко). Он коротко рассказал об основных достопримечательностях города, что мне предстояло увидеть на следующий день.

Я зашёл в супермаркет торгового центра «‎Лулу». Ужинал — в йеменском ресторане прямо под гостиницей. Его сотрудники совсем не говорили по-английски, а по-арабски изъяснялись на диалекте, понять отрывистые фразы которого мне с моими скудными знаниями языка было чрезвычайно трудно. К тому же, из меню около половины блюд отсутствовало.

Понедельник, 2 января 2023 года

Я снова пошёл по главной улице селения Фарк, иногда сворачивая в боковые улочки, где показывались минареты мечетей. Это было утром. На улочках можно было наблюдать прохожих: оманцев-мужчин в традиционных светлых одеждах, намного реже — женщин в полностью закрытых чёрных одеяниях, порою — и с закрытым лицом. Хотя чаще встречались иностранные рабочие из стран Азии: кто пешком, кто на велосипеде, кто в свойственном его стране наряде, а иные в обычной одежде европейского образца.

Пока я фотографировал глинобитные дома, проехала машина полиции; те, кто был в ней, посигналили и помахали руками в знак приветствия. Как и прошлым вечером, я прошагал немалое расстояние вдоль шоссе, перешёл через реку по автомобильному мосту, а на том берегу направился по просёлочной дороге в сторону исторической Низвы. Встречались такие же прохожие, как и раньше, да ещё местные дети. Дорога шла среди частных домов больших или меньших размеров. Плодородие долины выражалось во всём: в тени пальмовых рощ, в прямоугольниках огородов, где работали их хозяева, в журчании воды в оросительных каналах.

Внезапно сельская застройка прервалась, а передо мною возникли ворота старинных городских укреплений — Сабах-Аби-аль-Муассир (صباح أبي المؤثر). А за ними, внутри города, ждала впечатляющая картина старины. Целые кварталы домов традиционной архитектуры цвета здешней земли приветствовали всех желающих на них посмотреть. Дополняли виды узких улиц восточного города столбы со старомодными изоляторами, между которыми тянулись провода.

Большинство домов представали заброшенными, хотя во многих из них трудились рабочие. Некоторые старинные строения были уже реконструированы и заняты гостиницами. Среди глинобитных домов затерялась вторая старейшая мечеть Омана — Аш-Шивазна (مسجد الشواذنة). Основали её при жизни пророка Мухаммада, в 7 году по исламскому календарю (что соответствует 628 или 629 году нашей эры). Это каменное здание ничем не примечательных форм, без минаретов — во внешней красоте оно уступает современным мечетям, которые как будто призваны быть памятниками благополучию, свидетельством всеобщей набожности оманцев.

Здесь, в историческом селении Аль-Акар (حارة العقر), что в действительности является старой центральной частью города Низва, было много туристов — европейской внешности, но также арабов и представителей других народов, населяющих страны Аравийского полуострова.

Если идти по главной улице селения-хары, разминаясь иногда с машинами и туристическим поездом из маленьких вагончиков, то не заставит себя ждать крепость Низвы (قلعة نزوى). Её громадная округлая башня вдруг станет перед глазами путешественника, заслонив всё своими каменными стенами. Крепость оманских имамов — несомненно, знаковое место города Низва, его символ. Более того, утверждается, что это самый посещаемый туристами памятник страны.

Историю Омана нелегко понять нам, зацикленным на европоцентризме людям. Из того, что я усвоил вследствие чтения кое-каких статей… На территории нынешнего Омана существовали очаги цивилизации ещё в самой глубокой древности. Они взаимодействовали (миром и войной) с культурами Месопотамии. Считается, что уже тогда эти земли назывались словом, похожим по звучанию на «‎Оман».

Оман, как часть Аравийского полуострова, стал свидетелем формирования арабских племён, их движения по региону. Здешние властители и население очень рано приняли новую веру — ислам: это случилось ещё при жизни пророка Мухаммада. Представители оманских племён участвовали в завоеваниях, которые распространили арабскую культуру, язык и мусульманскую религию на огромные области Азии, Африки и даже Европы.

В XVI веке в Маскате, Матрахе и на других участках побережья появились португальские захватчики, однако долго там не продержались. Местные силы отвоевали португальские владения на побережье Аравии, а затем и сам Оман стал империей, насадив свою власть на восточном берегу африканского континента. Долгое время правителями оманских земель были имамы — исламские духовные лидеры ибадийского толка. Низва была политической, культурной, религиозной столицей Омана в века раннего ислама.

Я выпил чашку кофе в кафе прямо на территории крепости — хотелось немного взбодриться перед началом посещения. С лавочки я наблюдал за туристами, некоторые из них были в сопровождении оманских экскурсоводов. Видимо, для лучшей реконструкции исторического облика места тут ходил мужчина в традиционном наряде с кинжалом и ружьём.

Направо — крепость, та самая круглая башня огромного диаметра. Слева — дворец имамов. Сначала поднимемся на башню по узкой лестнице, полной ловушек, что в прошлом поджидали врага: отверстия в полу, чтобы атакующий провалился, не заметив препятствия; отверстия в потолке, сквозь которые неприятеля могли облить какой-нибудь горячей жидкостью…

Выходим в обширный круглый двор. По любой из шести лестниц можно подняться к кромке стены с бойницами. С каждой из трёх площадок открывается замечательный вид. Окаймляют обзор горные цепи. Как и везде в этой части страны, склоны из тёмной породы совершенно бесплодны, усеяны каменными осколками, а оттого издалека кажется, что они блестят, подобно луне. Одну из ближних гор солнце освещало сквозь дырявое облако, и на голых склонах завораживали своей игрой свет и тень.

Поглядев вниз, можно было видеть площади и улицы городского центра, окружающие рынок Низвы, а также здания с многочисленными магазинами и мастерскими. Очень близко к крепости возвышается главная мечеть постройки XX века с большим изразцовым куполом. И это лишь вид с одной из площадок. С оставшихся двух можно было узреть с высоты птичьего полёта глинобитные дома, окружающее их море пальм.

Спустившись по тому же узкому проходу, попадаем во дворцовую часть оборонительного комплекса Низвы. Палаты и комнаты дворца ныне превращены в музейные пространства. В части из них воссоздана обстановка прошедших веков, а в других — размещены экспонаты и наглядные пособия, объясняющие, как в былые времена велись войны, отправлялся культ, как выращивались финиковые пальмы и собирался с них урожай, как работали ремесленники…

Виды с крыш дворца также стоят затраченного времени. Красиво смотрится сама крепость, город, её окружающий, а прямо под стенами твердыни разбит сад, где стоит шатёр, бродит верблюд, а в загонах отдыхают в тени неволи животные, без которых невозможно представить себе природы и хозяйства этих пустынных мест.

Когда я вновь выбрался на улицы Низвы, они были почти пусты, не было особого движения и на рынке. Как и в любом другом городе Омана, пять раз в день воздух наполняется призывами к молитве, что приходят с разных направлений, и при этом смешиваются интонации и голоса: одни безупречно певучие, а другие — среднего качества, порою даже сиплые или хриплые.

Пустынная природа всегда вынуждала оманцев сосредоточивать сельское хозяйство в плодородных долинах рек. Но даже там необходимо дополнительное усилие, чтобы доставить воду до сада, поля или грядок. Гуляя по улицам городов, подобных Низве, турист может слышать журчание воды в оросительных каналах, а часто и видеть их у обочин дорог, на входе в частные владения. Каналы снабжены маленькими шлюзами, чтобы удерживать воду или, напротив, давать ей волю наполнять периферийную сеть канав.

Изначально же вода берётся из подземных источников, например, у подножья гор. Часть канала, следовательно, делается подземной, а в определённой точке он выходит на поверхность. В Низве находится самый известный оросительный канал страны. Кстати, в Омане такие сооружения называются «‎фаладж» (или «‎фалаг», если следовать местному произношению).

Итак, канал, проложенный в Низве, а в наши дни внесённый в список наследия Юнеско, носит имя Фаладж-Дарис (فلج دارس). От центра города (там, где возвышается крепость) до парка, разбитого у выхода вод фаладжа на поверхность, несколько километров пути. Я начал поход к тому месту где-то после трёх часов пополудни. Дорога снова проходила по сельской местности в окружении домов, мечетей, огородов и, конечно же, под сенью высоких пальм. То и дело приходилось здороваться с прохожими. Может быть, на полпути к цели меня догнал автомобиль, а его водитель и пассажир поприветствовали, предложили подвезти к парку Фаладж-Дарис.

Это были два молодых парня, приходящиеся двоюродными братьями друг другу. Как водится, они были в традиционном оманском облачении и головных уборах. Водитель, которого зовут Мухаммад, работает инженером-электриком на местном энергетическом предприятии. У него были дела в этом районе, и он предложил мне подождать в парке около часа, после чего он мог отвезти меня обратно в центр города.

Канал выходит из-под земли, прямо как река Стикс, после чего течёт несколько сотен метров по парку, а дальше несёт свои воды между садов и огородов, отдавая часть вод для полива. Система фаладжей обширно используется по сей день, а Фаладж-Дарис обеспечивает поливом, среди прочих, и хозяйство семьи моего нового знакомого Мухаммада.

В парке тем временем кучка парней сидела у канала и жарила что-то на костре. У детской площадки проводили время семьи с детьми, а кое-кто ещё из посетителей занимался не менее забавным делом… Если опустить ноги в воды фаладжа, то к ним сразу сплываются маленькие рыбки и принимаются объедать мёртвую кожу со стоп и пальцев. В Таиланде за такую процедуру нужно платить немалые деньги, а здесь это совершенно бесплатно, — шутил местный житель. Я тоже попробовал сеанс массажа от рыбок и около 15 минут сидел испытывая лёгкую щекотку и пощипывание в ногах, что заодно омывались тёплой водой.

Ушла индийская семья, занимавшаяся тем же рядом со мной, вынул ноги из воды и я, — а тут уже вернулся Мухаммад со своим двоюродным братом (оказывается, тоже Мухаммадом). Они хотели показать мне ещё одно интересное место в округе. Перед тем, как ехать туда, они угостили меня стаканчиком чая «‎карак». Это не что иное, как чёрный чай с молоком и сахаром. Способ заварки карака пришёл с Индийского субконтинента. В последующие дни я смогу убедиться, что он вездесущ в Омане, его подают в любом кафе или ресторане.

А интересное место, что показали мне два Мухаммада, — это ныне покинутое жителями селение Ас-Сувэйк (حارة السويق). В его глинобитных домах когда-то жили предки моих сегодняшних новых знакомых. А сейчас посреди улицы, что проходит между брошенных жилищ и ворот защитных стен, ватага детей играла в футбол. Далее Мухаммад довёз меня до рынка Низвы — Сук-Низва (سوق نزوى), под стенами крепости. Здесь мы расстались, и я стал самостоятельно осматривать эту старинную торговую площадку.

Рынок включает в себя несколько больших павильонов, а также ряд сувенирных магазинов вдоль улицы, которая поднимается к крепости. Есть тут павильон овощей и фруктов, мяса и рыбы, фиников и сладостей, а также площадка для купли-продажи скота. Выглядит рынок по-европейски упорядоченным, здесь нет таких толп, как в Матрахе, а торгуют в большей мере оманцы. В этот и следующий день я купил здесь фиников, пряностей, книгу (исторический роман), маленькую плетёную ёмкость (предназначенную для хранения благовоний).

Покидая Низву, я перекинулся парой фраз с группой девушек из Маската, что приветливо со мной заговорили. Уже на подходе к селу Фарк я зашёл в арабский ресторан у шоссейной дороги, где и поужинал.

Вторник, 3 января

Наутро я вернуля в центр Низвы. По пути туда я случайно встретил Мухаммада, который в служебное время был в рабочей форменной одежде, а не в традиционной оманской дишдаше. Походив по рынку Низвы, я покинул район глинобитных домов Аль-Акар, чтобы пройтись по улицам обитаемым. Люди как раз возвращались домой с дневной молитвы.

Я обогнул угол двух улиц, чтобы вновь направиться в сторону центра города. Вдруг меня окрикнули люди, толпившиеся у входа в частный дом. Они приглашали меня разделить с ними кофе, который собирались пить перед обеденной трапезой. Кофе сопровождался финиками двух сортов и выпечкой. Хозяевами, что позвали меня, были два или три брата. Их окружал целый рой детей, а затем подошёл и их отец — дед по отношению к малышам. В конце мы сфотографировались вместе, и я продолжил путь.

Достигнув городских ворот, я стал бродить наугад по пустым улочкам, которые всё ближе подходили к крепости. Однако вскоре я поменял свои намерения и захотел выйти из городской застройки Низвы, разведать природное окружение города. На электронной карте я высмотрел дорогу, отходящую на приличное расстояние от домов. Идя к пределам Низвы, я мог ещё раз насладиться прогулкой по пальмовым улицам, ведь для меня она была настоящим погружением в сказку. Некоторые дома выделялись зубчатыми карнизами. Журчала кое-где вода в оросительных каналах.

Грунтовая дорога едва выделялась среди каменистой пустынной равнины. Растительность по сторонам ограничивалась одинокими колючими кустарниками-деревцами с узкими листьями. Ещё встречались совсем низенькие островки пустынной травы. Равнину пересекали гряды невысоких скал, ближе к городу встречались каменоломни. Совсем редко кто-то проезжал на внедорожнике, а пешеходу было одинаково удобно идти как по дороге, так и вне её, прямо по усеянной тёмно-серыми каменьями пустыне.

Я покинул дорогу и углубился в своеобразное ущелье, вдающееся в скалы. Здесь царила тень, растительности было немного больше, даже виднелись кое-где одинокие деревья. Отдельные кубические камни были расставлены, как стулья: может, действительно, их разместили люди, которые любят устраивать собрания здесь, в тени высоких скал?

На одном из этих камней я посидел какое-то время. Город целиком скрылся за пригорками. Меня обволакивала полная тишина. Солнце неуклонно снижалось к горизонту, росли тени. Лишь редкий и несмелый писк какой-то птички разбавлял тишину. Первым, кого я встретил на обратном пути, был пожилой мужичок, который стал, прибежав сюда, выполнять спортивные упражнения.

Вдали виднелось несколько оазисов или подобных им мест: густые пальмовые сады возвышались островками среди пустыни, окружая белеющие здания. Немного чаще стали проезжать машины и велосипеды, всё больше в сторону Низвы. Один велосипедист, заговорив со мной, спешился, пошёл рядом. Оказывается, он работал здесь на ферме, превращённой ныне в дом отдыха (если, конечно, я правильно понял его объяснения на сбивчивом английском языке).

Весь путь до рынка Низвы он эмоционально рассказывал о том, как живёт в Омане (на жизнь и на местных людей он не жаловался — наоборот, хвалил). Также — о своём родном Бангладеше, где, по его словам, сейчас царит мир и куда он советовал обязательно съездить. У рынка я распрощался с бангладешцем. Снова пеший путь вдоль русла реки. Снова во тьме январского вечера. Журчала вода в каналах, квакали лягушки, пели сверчки… Горы выступали из тьмы загадочным тусклым свечением, отражая свет луны и электрических фонарей.

Ужинал я в том же, что и вчера, арабском ресторане. Сотрудники в ходе работы слушали суры из Корана, иногда вторя своим голосом речитативу из колонок. Убирали звук, когда звонили заказчики. Ненадолго суры сменились арабскими песнями, хотя звучали они как-то несмело, негромко.

Чтобы продолжить намеченный путь по стране, необходимо было вернуться в Маскат и провести там ночь. Это мне предстояло сделать завтра, а посему совсем мало времени оставалось до прощания с Низвой.

Читать часть третью очерка об Омане (Ибра)

Четверг, 29 декабря 2022 года

Если бы меня попросили отгадать (судя по внешнему виду, одежде пассажиров и языкам, на которых они говорят), какие страны соединяет этот авиаперелёт, я бы точно ошибся. Не было никакой зацепки. Индийцы, пакистанцы, европейцы различных племён, китайцы, арабы, латиноамериканцы… Пёстрым был и национальный состав экипажа. А самолёт выполнял рейс Мадрид—Доха.

Аэропорт Дохи («Хамад») вызывает подобное ощущение потерянности: арабов в традиционных костюмах по терминалу ходит относительно мало, зато встречаются представители почти всех рас нашего человечества.

В салоне самолёта, летящего из Дохи в Маскат, на удивление много туристов, особенно итальянцев. Это воздушное судно принадлежит оманской авиакомпании, и оно меньше той летающей машины, что принесла меня на своих крыльях в Доху.

В аэропорту Маската выстроилась очередь на паспортный контроль. Сотрудники Султанской полиции с горделивой осанкой носят свою форму с планками наград. Другие сотрудники одеты в белые аравийские туники («‎дишдаша»), а на голове у них — чалмы (что здесь называются словом «‎муср»). За ленточками, направляющими очередь к пограничникам, стоят курильницы, внутри которых тлеет знаменитый оманский ладан.

Почти единственный способ выбраться из международного аэропорта в одиннадцатом часу вечера — воспользоваться услугами официального такси. За семь с лишним риалов машина такси довезла меня до гостиницы в районе Аль-Узейба или Аль-Адейба, в зависимости от транслитерации с арабского (العذيبة).

Водитель был оманцем в традиционном наряде, а вот администратор гостиницы — выходец из Индии или другой страны Индийского субконтинента. Уже в номере я обнаружил две непредвиденные трудности. Во-первых, даже в сети вайфай не работала голосовая связь через приложения «‎Телеграм» и «‎Вoтсапп». Оказывается, оманское правительство блокирует звонки через такие службы. Хорошо, что нашлось аналогичное приложение, до которого технические меры правительства пока не добрались. Во-вторых, розетки оказались британского стандарта, с тремя контактами. Благо, на следующее утро я легко нашёл переходник в хозяйственном магазине близ гостиницы.

Пятница, 30 декабря 2022 года

Я хотел как можно скорее решить вопрос передвижения по стране, так что утром пятницы отправился в кассу автостанции. Обслужив сначала женщину с ребёнком, доброжелательный кассир стал, неторопливо нажимая на клавиши компьютера, оформлять мои билеты. Из кассы я вышел со всеми проездными билетами на руках. Переезжать из города в город я собирался на автобусах государственного перевозчика «‎Мувасалят» (مواصلات).

Итак, я остановился в гостинице в районе Аль-Узейба. Это часть оманской столицы, города Маскат. Оказывается, однако, что за топонимом Маскат (مسقط) стоит два понятия. Это — вся столица страны, растянувшаяся вдоль побережья, со всем размахом её кварталов. Но ещё имя Маскат (в узком смысле) указывает на исторический центр города, который в наши дни стал маленькой восточной окраиной столицы.

На небольшом удалении от Старого Маската, западнее него, расположилась самая живописная часть агломерации — портовый городок Матрах (مطرح). Осмотр двух названных красивейших мест — Матраха и исторического Маската — и составил основу моего посещения столицы Омана. От Узейбы до Матраха — около двадцати километров, добираться на такси на такое расстояние — для меня непозволительная роскошь. Хорошо, что есть автобус номер 1, проходящий через Узейбу по проспекту Султана Кабуса. На нём можно доехать до автостанции Руви (روي). Оттуда ходит автобус номер 4 до Национального музея в Старом Маскате, хотя мне этого автобуса поймать не удалось ни разу. Взамен того я ходил пешком до Матраха прямо от платформ Руви.

Когда я начинал этот путь в первый раз, в полдень субботы, то видел, как толпа верующих стекалась на молитву в большую мечеть. Затем прошёл через немноголюдный квартал, где возвышаются внушительных размеров здания Центрального банка и ряда банков коммерческих.

Улица, ведущая в Матрах, полна оживлённых магазинов и мастерских, с преобладанием людей с Индийского субконтинента. Особо щедро эта улица, да и весь Матрах, обеспечены магазинами-ателье женской одежды. Они повсюду, часто соседствуют друг с другом, выстраиваются в ряды. Тогда я подумал, что это особенность Матраха. Но я ещё увижу в грядущие дни, что дело обстоит точно так же во всех местах Омана, которые я посещу.

Ещё в Матрахе очень много мечетей — у каждого небольшого квартала есть своя. На многих красуется надпись «‎Немусульманам вход воспрещён». Это прямо противоположно порядкам в других мусульманских странах, например, в Турции и Ливане. В тех странах местные наоборот показывают гостеприимство, привлекательные стороны своей веры и обычаев, приглашая чужестранцев в места молитвы.

Меня впечатлила башня-минарет мечети Талиб (مسجد طالب). Она щедро украшена, снабжена балконами, что опоясывают её в три уровня. Я совершенно не разбираюсь в архитектуре, но сказал бы, что вид минарета переносит нас в Индию, может быть, могольского периода.

Намеренно потерявшись в узких проходах между небольших жилых домов, я очутился на рынке Матраха (سوق مطرح). Я шёл по его рядам — нет, это не ряды, скорее, целые улицы! — а прилавки были закрыты железными дверьми. Среди дня торговли нет. Наконец я выпутался из сети спящего базара и оказался прямо на набережной. Здесь выделялась большая мечеть, а также дома с балконами на море. Яркой картиной, написанной голубыми и белыми красками, растянулся порт с пришвартованными судами и айсбергом круизного лайнера. Я побрёл к левому краю береговой полосы, на дальнем рубеже которого виднелось зернохранилище. По широкому пустому пространству прошла группа туристов, а затем, там же, я обменялся парой слов с одиноким путешественником из Австралии.

Набережная Матраха по всей своей длине украшена беседками с золочёными куполами. На ней проводит свободное время многоцветная и многоязычная толпа из местных и приезжих: кто гуляет, кто фотографируется, кто сидит глядя на море. Можно сказать, что слева вид матрахского берега оканчивается зернохранилищем, а справа — знаменитой крепостью (قلعة مطرح).

Я купил входной билет, взошёл на скалы, а потом — на стены твердыни. Сверху открывался вид на море с портом, горы, висящие, как занавес, крыши белых домов городка… Семьи и просто группы посетителей, как местных, так и иностранцев, ходили вверх-вниз по лестницам башен или сидели за столиками маленького кафе прямо в крепости. На башне форта я снова встретил знакомого туриста из Австралии. Затем, пока я шёл в противоположное крыло этого оборонительного сооружения, ко мне подошли две совсем молодые оманские девушки, и давясь от смеха, спросили имя моей учётной записи в инстаграме.

Набережная не ограничивается пределами Матраха, а следует дальше вдоль моря на протяжении двух-трёх километров. На выходе из Матраха меня окликнули трое парней с лужайки на другой стороне дороги. Оказалось, они из Афганистана и совсем мало говорят по-английски. Они попросили сделать несколько фотоснимков и дали свои контакты, чтобы я затем послал им результат.

На полпути от Матраха к Маскату (а именно в старую часть Маската ведёт набережная) есть парк с аттракционами. На горе — сооружение в виде шара на чаше. Ночью оно освещается прожекторами, причём цвета лучей чередуются со временем. Слева, ниже дороги и перед подножьями невысоких гор показался небольшой посёлок. Голубой цвет купола мечети удачно сочетался с рыжим свечением от скал, что отражали лучи пополуденного солнца. Въезд (а в нашем случае — вход) в Старый Маскат знаменуют собой современные ворота (بوابة مسقط), стилизованные под традиционную оманскую оборонительную архитектуру.

Историческое ядро Маската состоит из небольших белых жилых домов, мечетей. Здесь расположены музеи, среди которых самые известные — это Национальный музей (المتحف الوطني) и музей «‎Бейт-аз-Зубейр» (بيت الزبير). Значительную площадь занимает султанский дворцовый комплекс Каср-аль-Алям (قصر العلم). Современный султанский дворец равно виден с моря и с большой площади посреди города, одновременно напоминает древнеримский храм, индийскую или даже китайскую архитектуру.

Закрытая зона вокруг дворца включает в себя два форта: Аль-Мирани и Аль-Джаляли. В их возведении (так же, как и в случае крепости Матраха) поучаствовали, кроме оманцев, и португальцы, что в XVI-XVII веках пытались закрепиться на побережье Аравии. Впрочем, недолго продержались они здесь. Оманцы, отбросив имперские притязания Португалии, завладели частью её колоний в Африке и на побережье нынешнего Ирана, создав таким образом собственную империю, что просуществовала вплоть до середины XIX в.

Я ещё прогулялся по проспекту, что соединяет султанские палаты с Национальным музеем. Затем заглянул в квартал на выезде из Маската, где в то время дети играли в футбол. Там я купил бутылку воды в магазине. Солнце зашло, тьма окутала всё вокруг. Я вернулся в Матрах по той же набережной (именуемой также Корниш). Базар теперь действовал. Продавцы зазывали прохожих к своим прилавкам. Самыми ходовыми товарами, как мне показалось, было благовоние-ладан, а также оманские тюбетейки кумма, изделия из серебра.

Я направился к станции Руви. По пути купил в супермаркете кое-чего на завтрак. Автобус минут за сорок довёз меня до Аль-Узейбы. Из номера я спустился ужинать в турецкий ресторан прямо у гостиницы. Меня усадили на террасе, и я приготовился заказывать блюда. Ни с того ни с сего меня окликнули люди из-за соседнего столика: «‎Так ты наш! По акценту узнали!» Среди тех людей был мужчина лет пятидесяти, а напротив него сидел мужчина помоложе, а черты его лица были слегка азиатскими. В тот миг с ними за столом был человек в оманском наряде и ещё кто-то.

Главный, тот, кому около пятидесяти, сказал что он из Москвы. Судя по разговорам, это был предприниматель. Тот, что напротив, с азиатскими чертами, тоже говорил по-русски, хотя с лёгким акцентом. Выяснилось, что хозяева и сотрудники ресторана — действительно турки. Тот, что помоложе и с азиатскими чертами, говорил с ними по-турецки.

«Пятидесятилетний предприниматель» задавал мне вопросы, однако на мои встречные вопросы отвечал шутками. Сказал, что он (или они оба) здесь для общения с «‎братьями-мусульманами», и не поддерживают войну своего лидера против Украины (или же им нет до неё дела). Хотя в последующие минуты за ужином я слышал, как «‎предприниматель» стал рассказывать собеседнику: «‎Когда был взят Херсон, чеченцы организовали коридор для вывоза зерна…» Далее следовали подробности торговли зерном, награбленным путинскими холуями, и вся эта история вызвала у меня истинное отвращение. Наконец я закончил ужин и удалился в номер.

Суббота, 31 декабря

31 декабря 2022 года я также провёл в Маскате и Матрахе. Сначала я посетил Национальный музей, музей «‎Бейт-аз-Зубейр». Вечером в Матрахе было много туристов. Я прошёл мимо здания Бейт-аль-Баранда, побродил по улицам, слегка заблудившись. Затем углубился в базар. Ювелирные магазины были полны людей. Вернулся в гостиницу вечером. Отужинал в том же турецком ресторане. На этот раз «‎русские мафиози» явились позже меня и уселись подальше, в другом углу террасы.

В преддверии Нового Года ничто не напоминало о празднике, ведь консерваторы-оманцы его не отмечают. Лишь во дворе одного дома я видел подобие ёлки, сделанное из гирлянды-дождика. Мой праздник ограничился телефонным разговором с родными. Затем я лёг спать. В первый день 2023 года мне предстоял переезд в другой оманский город.

Читать часть вторую очерка об Омане (Низва)

На пункте перехода сотрудник черногорской пограничной службы кроме паспортов попросил предъявить документы на арендованную машину: так как Черногория не входит в Европейский Союз, для въезда на её территорию транспортное средство должно иметь специальную страховку.

Сначала не было заметно перемен по сравнению с Хорватией: тот же адриатический пейзаж, тот же (или почти тот же) язык на указателях и в рекламе… Только было мы въехали в первое поселение, на дорогу с прилегающей улицы прямо перед нами выскочил автомобиль — и это было возвещение о смене стиля езды.

Подобной своей хорватской предшественнице была дорога, хотя теперь она сильнее отклонялась от прямоты, обходя кривыми множество заливов и бухт, что вдаются в сушу и несут общее название Бока Которска. Сине-зелёная гладь моря иногда показывалась справа в сочетании со складками дальних берегов — мирная и привлекательная картина, зовущая людей со всего мира в эту маленькую балканскую страну.

На улицах селений шла своим чередом жизнь. Показывались туристы с рюкзаками: одни, наверное, искали своё отпускное жильё, а другие — отправлялись в прогулку по побережью. Так мы проехали Херцог-Нови, Пераст, Котор… Ещё предстояло проехать большой приморский город Будва. Преобладали надписи латиницей, но порою попадались и кириллические: например, агитация каких-то политических партий, послание от сербского патриарха на рекламных щитах, а также объявления о сдаваемом жилье, рассчитанное на русскоязычных туристов.

Дорога отнимала час за часом. Вот мы едем по городу Бар, однако наше назначение немного дальше — это город Улцинь. Часу в четвёртом пополудни мы въехали в его пределы. Улцинь (по-черногорски Улцињ, Ulcinj, по-албански Ulqini) стоит менее чем в 20 км от границы с Албанией. Даже из окон машины были заметны признаки восточного, уже не славянского хода жизни на улицах, особенно хорошо мы смогли рассмотреть их пока кружили, ища гостиницу, то спускаясь на центральные улицы, то вновь карабкаясь по наклонным улицам окраины.

Вот и гостиница-апартаменты на возвышенности. С террасы видна голубая полоска моря. Хозяин нас принял радушно. Рассказал он обо всех пляжах в округе, а вот достопримечательности города почему-то не заслужили места среди его рекомендаций. Меня же прежде всего занимали именно они, достопримечательности, да и вообще, я хотел увидеть, как живёт этот город.

Улцинь близок к Албании не только географически. Здесь славянское, сербо-черногорское население смешивается с этническими албанцами, к тому же последние преобладают. У здешних улиц двойное наименование — по-черногорски и по-албански, причём часто имена не являются переводом друг друга, а полностью независимы.

На осмотр Улциня у нас оставался лишь этот вечер, посему мы видели только малую часть города. Сначала мы спустились к «центральному» пляжу на берегах бухты. Добавим, что спускаясь туда, мы наблюдали старинные каменные стены вдали, за бухтой, а правее склоны были заняты многоэтажными строениями, которые выдавали архитектурные стили второй половины XX века, то есть времён единой социалистической Югославии.

В эти часы ещё светлого вечера пляж был плотно набит купающимися. Мы выпили кофе и соку в одном из кафе у бухты. Здесь же, у бухты, возвышается мечеть. От неё мы стали подниматься в направлении Старого Города. Прошли по наклонной улице, где царила торговля, а среди товаров выделялись пляжные принадлежности разных цветов и размеров. Отдалившись от рынка, я заглянул в двор ещё одной мечети (эта была намного меньше, двор её напоминал двор обычного сельского дома).

А теперь в конце подъёма показалась православная церковь Святого Николая. Её заложил князь Никола Петрович в 1890 г. в честь освобождения Улциня от векового османского владычества. Храм стоит посреди большой оливковой рощи. С её края можно было наблюдать стены и ворота Старого Города, кладбище через дорогу, а правее — море.

Далее мы взошли к воротам и оказались внутри средневекового Улциня. Тут же сотрудник исторического музея предложил нам посетить эту часть городских укреплений. Он приветливо заговорил с нами и тут же дал понять, что считает себя представителем именно албанского этноса, упомянул о таинственности, что окутывает происхождение албанского народа и языка. По итогам наблюдения за местными людьми, я пришёл к забавному выводу: албанцы отличаются от остальных особым выражением лица и манерой улыбаться.

У стен выделялась особенной формой церковь Святой Марии, побывавшая на своём веку и мечетью. Воздух в Улцине был суше, чем в Дубровнике, дышалось очень легко. Приближался закат. Со стен я любовался видом на море, что собиралось встретиться с солнцем, на церковь Святого Николая, на город с его белыми домами и минаретами мечетей. Вскоре с них раздался протяжный призыв муэдзина. Понемногу стемнело.

Старинная часть Улциня окружена стенами, как уже было сказано. Улицы её спускаются в сторону моря, но стена их вовремя сдерживает: берег здесь высокий, скалистый, а само море во тьме того вечера чернело, таинственно шумя волнами. Исторический центр — это каменные дома, а также живописные площадки, переулки, лестницы, их разделяющие. Повсюду — рестораны с террасами и музыкой, люди, не упускающие удовольствия побыть в приятном вечернем тепле на рубеже августа и сентября.

У Улциня долгая история, богатая событиями и людьми. Здесь жил, к примеру, еврейский лжемессия Шабтай Цви. Также в городе ходят легенды. Одна из них гласит, что здесь, а отнюдь не в заморском Алжире томился в турецком плену Мигель де Сервантес. В «подтверждение» легенде — совпадение: даму сердца Дон Кихота звали Дульсинеей, а итальянское название Улциня звучало как Дульсиньо. Сервантес и Шабтай Цви присутствуют на улочках в виде статуй, их имена носят рестораны. Несомненно, история Улциня гораздо богаче этой своей массово-культурной версии и достойна изучения, однако, чтобы вообразить её, историю, на улицах города, нам придётся приехать сюда вновь, и надольше, чем в этот раз.

Пока мы ужинали в укреплённом Старом Городе, под его стенами, на набережной бухты развернулось веселье. Блестели светом и гремели музыкой своеобразные дискотеки под открытым небом. Нелегко было передвигаться, потому что, казалось, все жители города, стар и млад, собрались на этой набережной. Европейский стиль одежды мешался с восточным, исламским. Мы заметили, что в толпу внедрялись цыганские дети — кто знает, зачем…

Около лестницы, по которой мы несколько часов назад спустились к этой бухте, какой-то парень поставил колонки, и под музыку, что исходила из них восточными ритмами, пел песни на албанском языке. А мы отдалились от шумной разноцветной бухты, дабы вернуться в гостиницу.

***

Вчера мы, только лишь приехав в Улцинь, оказались окружены албанской, мусульманской средой. Сегодня же пришло время познакомиться с Черногорией православной, славянской. А также — отъехать от оживлённого туристического побережья в более спокойные внутренние районы страны.

По той же дороге, по которой мы ехали вчера, мы пересекли город Бар, а затем взяли курс на столицу Черногории Подгорицу. Проехали, заплатив сбор, по очень длинному туннелю и влились в поток транспорта, который объезжал, как и мы, Скадарское озеро. Привычное зрелище в Черногории — продающие фрукты на обочинах дорог сельские жители. Особенно часто мелькают таблички, зазывающие купить инжира (слово «смоква» то латинскими, то кириллическими буквами).

Вокруг Подгорицы местность равнинная, степная, а дорога прямая, а вот дальше на север начинаются горы, дорога сужается, обилует поворотами и тёмными туннелями. Цель наша сейчас — монастырь Морача, что стоит в долине одноимённой реки. Только высадившись из машины, ощущаем особое спокойствие этого места. Прежде всего выпиваем по чашечке кофе в маленьком кафе у монастыря. Нет, место это не безлюдно: то и дело подъезжают машины с посетителями, хотя до скопления людей дело и близко не доходит.

Главное строение монастыря — церковь Успения Богородицы XIII века. Рядом — часовня, а за забором — ульи. Доносится спокойный шум речного течения. Со стороны дороги земля монастыря окружена его же кельями, библиотекой, конторой. Висит флаг патриарха Сербской православной церкви. Во дворе есть источник питьевой воды, щедро насажены цветы. Заходим в церковь. На иконостасе моё внимание привлекла икона Богородицы. Золочёные элементы на ней не воспринимаются как знаки роскоши; они лишь подчёркивают совершенные иконописные черты, ярко отражая тусклый свет, проникающий из отворённых дверей храма.

Если пройти территорию монастыря насквозь, можно покинуть её через ворота, на которых до сих пор красуется табличка с гербом Черногории тех времён, когда она входила в Социалистическую Федеративную Республику Югославия. Кстати, внутри монастыря стоит памятник с именами местных героев партизанского движения под руководством Тито. Мы вновь проходим сквозь монастырь, дабы вернуться к машине. Перед отъездом можно купить монастырских сладостей, консерв или выпечки в киоске.

Выезжаем на прежнюю дорогу и направляемся в сторону Подгорицы. Но пускаться в обратный путь ещё рано. На расстоянии шести километров от монастыря нас ждёт короткая прогулка по каньону реки Мртвица, притока реки Морача. Паркуемся на пятачке у дороги — и два ушлых мужичка выманивают у нас два евро за стоянку. А ведь внизу, ближе к началу тропы по каньону, можно было припарковаться бесплатно! Но ничего — лучше об этом забыть и сосредоточиться на роскошной природе, что обнимает слияние двух рек. Людей совсем немного, хотя есть иностранные туристы. Они живут здесь в палатках или автокараванах.

Начинаем шагать по одной из отмеченных троп. По пути встречаем кизиловые кусты со сладкими плодами, несколько старых домиков. Спускаемся к мосту. Любуемся бирюзовым плёсом реки, её скалистым дном, которое прекрасно видно сквозь чистые воды. Можно бы было идти и идти вдоль русла реки, но мы, перейдя мост, начинаем обратный путь по другому берегу Мртвицы. В удобном месте я погружаюсь в ледяную воду.

Снова объезжаем Подгорицу. У Скадарского озера на двуполосных дорогах поток машин плотный. Хоть страна и маленькая, передвижение по ней требует времени. Обязательно хочу вспомнить о стиле езды черногорских водителей. В целом они вежливые, а ориентироваться на дорогах страны просто. Вот только есть одно важное требование к водителю-туристу: быть чрезвычайно внимательным, не сводить взгляда с дороги, ведь в любой момент можно ожидать быстрого импровизированного манёвра, из тех, что не вполне следуют духу правил дорожного движения.

Мы решили остановиться на ужин в городе Бар. Сначала мы зашли в большую современную православную церковь Йована Владимира, а собственно ужинать отправились в Старый Бар — старинное ядро города, слегка в стороне от его современных районов. Старый Бар тоже очень живописный; как и в Улцине, тут заметно сосуществование славянской и албанской общин.

Пока мы заканчивали ужин в ресторане на главной улице, закапал дождь. Мы, тем не менее, прошлись немного вверх и вних по улице, разглядывая прилавки с сувенирами и местной продукцией — а продают здесь оливковое масло, вина виноградные и фруктовые, ракию, сливовицу и бесчисленное множество других приготовлений.

Уже было темно. Мы дошли до крепости и мечети в верхней части города, после чего отправились вниз, к машине. Дождь перешёл в ливень. Под ним нам предстоял путь в Улцинь, благо, лишь 25 км.

***

Следующий день должен был стать последним в нашей поездке по Черногории, так же, как и днём возвращения в Хорватию. От вчерашнего дождя не осталось и капли. Утро было солнечно-радостным. По пути мы хотели остановиться в городе Котор. Мы выстояли длинную пробку на въезде в него, причём стоять пришлось в длинном загазованном туннеле. С трудом нашли место для стоянки автомобиля на отшибе города. И вот снова пошёл дождь! Хотя в конце концов он отступил, позволил нам совершить короткую прогулку по средневековой части Котора.

Здесь вся архитектура выдаёт влияние Италии, а точнее — Венеции, которая господствовала в Коттаро в течение долгого времени. Тут перед нашими глазами окончательно складывается тройственная мозаика культурного многообразия Черногории: Восток (православие), Юг (ислам), а теперь и Запад (католичество). Мы посетили католический собор Святого Трифона, православный собор Святого Николая и церковь Святого Луки, побродили по чрезвычайно красивым улочкам.

Вышли мы из городских стен в нижней их части, напротив гавани. Там протянулся ряд прилавков с разложенными на них съестными богатствами края. Автомобильная тянучка всё ещё не рассосалась. На одном из перекрёстков полицейские принялись бойко регулировать движение, при этом весело перекрикиваясь порою со знакомыми из числа прохожих.

Путь к хорватской границе оказался нескорым, как и очередь на пункте пропуска. Черногория попрощалась с нами, но вселила в нас желание непременно вернуться на её землю!

Современная Республика Хорватия имеет необычную географию. На севере её территория вдаётся вглубь Балканского полуострова. И южнее хорватские земли простираются на многие сотни километров, но эта часть страны — лишь узкая полоска вдоль адриатического берега. Она отделяет от моря другую бывшую республику Югославии — Боснию и Герцеговину. Узость южных хорватских земель может обмануть человека, смотрящего на карту, и тот подумает, что здесь тесно, негде развернуться, как, мол, может поместиться на этом побережье большой город, не упершись в границу соседней страны…

Такой обман зрения вынуждает нас недооценивать размах Южной Хорватии. Хоть она и вытянулась вдоль одной-единой оси, объехать её всю — нелёгкий труд. Виной тому как сама протяжённость территории, так и небольшая пропускная способность дороги, которая её пронизывает — это не автомагистраль, а обыкновенное двуполосное шоссе.

Глядя в окно автобуса, что везёт его из аэропорта в город Дубровник, турист сразу увидит это неспешное Адриатическое шоссе, виляющее между склонов гор, пересекающее посёлки. Когда в салоне ненового, но надёжного автобуса сидели мы, погода за окном рисовалась светло-серым цветом пасмурного неба. Было около девяти часов утра. С левой стороны временами виднелось спокойное море. Вдали показался прибрежный склон, застроенный домами в своей нижней части, а перед ним — лесистый остров. Любой, кто хотя бы пролистал туристический путеводитель или просто ознакомился с картой, без труда узнал бы на далёком виде город Дубровник и остров Локрум по соседству с ним.

Пока автобус спускался по извилистым улицам всё ближе к центру города, по окнам расстилалась картина этого необычного места, которое слывёт одним из красивейших европейских городов. Ближе проплывали дома из серого камня, на окнах — ставни с множеством горизонтальных планок.

От автовокзала, где нас оставил автобус, мы поднялись по длинной лестнице к гостинице. Это окраина города. Пешая прогулка из этого конца обратно в исторический центр — хорошая возможность увидеть истинный Дубровник, где жители всё ещё встречаются на улицах чаще, нежели туристы. По правую руку тянутся причалы. У них пришвартованы различные суда — от громадного круизного лайнера до яхт и прогулочных катеров. Улица проходит мимо церкви, у которой стоит причудливый памятник папе римскому Иоанну-Павлу II. На маленьком рынке расставлены простые деревянные столы, а с них тётушки и дядюшки торгуют свежими овощами, фруктами, травами, мёдом и прочими дарами деревни.

Выражение лиц местных жителей мне показалось дружелюбным. Они добродушно заглядывали в глаза прохожих туристов, а сотрудники магазинов заговаривали с нами и шутили. Оживлённая дорога привела нас к каменной часовне. Перед ней на скамейке стоял мужчина, бросал взгляды вдаль и рисовал что-то в альбоме. И это не удивительно: рисовать было что, ведь здесь же проходит верхний участок городской стены, следовательно, отсюда начинает нисходить к морю средневековый Дубровник.

От упомянутой маленькой часовни лестница ведёт вниз, параллельно городским стенам. Любой, кто спустится по этому пути, окажется на площади перед воротами Пиле. Здесь проходит граница между Дубровником-городом и Дубровником — туристическим аттракционом. Достаточно взглянуть на ворота Пиле: один непрерывный людской поток входит через них в историческую часть города, а другой такой же поток — покидает старинную твердыню. На подступах к воротам движение, словно на автомобильной дороге, двустороннее — оно физически разделено на две полосы: одна для входа, другая для выхода.

На площади перед воротами — небольшой фонтан, а из его чаш голуби пьют воду. Везде туристы, ряд их выстроился у края смотровой площадки. Оттуда видна сероватая от пасмурной погоды морская вода, мирно волнующаяся под обрывом. Справа на острове возвышается крепость Ловренац. По ней вверх-вниз ходят вереницами туристы, кажущиеся отсюда диковинными насекомыми.

В последнее десятилетие Дубровник оказался среди тех мест, где снимался эпохальный сериал «‎Игра престолов». Причастность города к съёмкам усилила туристический поток. Думаю, немало людей приезжает сюда именно для того, чтобы увидеть, где создавалось указанное произведение массовой культуры XXI века.

Пишущий эти строки — совсем не специалист по «‎Игре престолов», он видел лишь несколько первых серий. Его, то есть меня, больше увлекла подлинная история Дубровника — уверен, она на порядок интереснее выдуманного в наши дни эпоса, экранизированного в известном сериале.

Дубровник существовал уже в античные времена, хотя тогда поселение располагалось южнее, в районе современного города Цавтат (это недалеко от аэропорта, в котором мы совершили посадку этим утром). Тогда имя ему было Эпидавр. После краха Римской империи жители переселились оттуда на этот высокий берег, где в средневековье восстал славный город Рагуза. Именно так официально назывался город вплоть до 1918 г. Пришедшие же сюда в VII веке славяне стали величать это место Дубравой, затем — Дубровником, и это имя также зафиксировано в средневековых грамотах.

Пройдя через ворота Пиле, мы оказались на площади, где бросался в глаза большой фонтан работы итальянского архитектора Онофрио делла Кава (XV век). Из этой площади вытекает главная улица Старого Дубровника — Страдун (Stradun). История повествует, что изначально это была протока, разделявшая два поселения раннего средневековья.

Не сразу мы пошли по Страдуну: сначала посетили Францисканский монастырь (Franjevački samostan) XIV века. В нём можно осмотреть внутренний двор и старинную аптеку. При входе в монастырь есть и аптека современная, действующая. В нижней части фасада монастыря есть каменный выступ. Многие туристы стают на него ногой, пытаются удержаться на камне и при этом неуклюже размахивают расставленными в стороны руками. Не знаю, почему они этим занимаются, но вследствие этого обычая на старинной каменной стене образовалось засаленное пятно в форме сердца.

Оба конца улицы Страдун как будто отмечены башнями — францисканской колокольней с этой стороны и башней ратуши с той. Прямое русло улицы блестит гладкой мостовой. Похожие друг на друга строгие фасады возвышаются по бокам. Конечно же, улица заполнена народом. Есть люди местные. Легко узнаются хорватские мужчины 60-70 лет: они аккуратно одеты и носят одинаковой формы усы. Однако больше всего здесь туристов. Они движутся по улице, порою описывая зигзаги от одного магазина к другому, а от того — к третьему.

В стороны от улицы Страдун уходят переулки. Слева они возносятся к верхнему отрезку крепостной стены, так что в их прорезях создаются живописные виды на наклонную мостовую, ступени, террасы заведений, балконы… Переулки справа ровные; в них приютились многочисленные рестораны, кафе, винные бары…

От Средневековья и Нового времени Дубровнику достался обширный, хорошо сохранившийся исторический центр. Там огромное количество памятников светской, военной и религиозной архитектуры, в их стенах действует много музеев. За два дня их не обойдёшь, да и цены входных билетов могут отпугнуть самого рьяного ценителя старины. Например, чтобы пройтись по городским стенам, необходимо выложить более 30 евро за человека.

Дубровник всегда был католическим городом, посему большинство религиозных сооружений принадлежит католической конфессии. Помимо Францисканского монастыря, мы посетили иезуитскую церковь Святого Игнатия XVIII века, собор Вознесения Девы Марии XVII века, церковь Святого Власия XVIII века (этот святой — покровитель Дубровника; его изображение присутствует на многих зданиях, крепостных башнях). Также мы были в сербской православной церкви Святого Благовещения и ещё в одном некатолическом культовом месте — городской синагоге.

Дабы понять (хотя бы в общих чертах), отчего этот город в своё время расцвёл, разглядеть особенности его зодчества и планировки, стоит ознакомиться с любопытной и самобытной его историей. На протяжении XIII—XIV веков земли вокруг Дубровника подчинялись Венеции, которая в те времена была аристократической республикой. Венецианцы не смогли надолго удержать своих владений, и Дубровник обрёл независимость, причём тоже стал республикой. Власть князя со временем ограничилась до предела, а выбирали его лишь на год на собрании всех знатных мужей государства.

Дубровницкой республике принесли расцвет её купцы и мореходы. Под флагом Святого Власия они рассекали просторы Средиземного моря и других европейских морей на огромных торговых судах. В политическом отношении Дубровнику пришлось стать вассалом Османской империи, однако даже так республика проводила почти полностью независимую политику. Хитрые дипломаты Дубровника извлекали пользу из близких отношений с католическими державами — папским престолом и Испанией, в то же время поддерживая взаимовыгодное сотрудничество с турецким сюзереном.

Республика избегала нарочитой роскоши. Это отразилось в некоем однообразии и скромности фасадов домов. Пресекалось и почитание личности — будь то правитель, военачальник, или даже писатель, учёный, художник. Во времена республики в городе не ставили памятников. Стоит упомянуть, что официальными языками республики были латынь и итальянский, а город носил имя Рагуза. В то же время здесь проросли зёрна хорватского национального возрождения, появилась литература, поэзия, театр на народном славянском языке.

Сведения об истории республики можно почерпнуть из документального фильма хорватского телевидения. Среди прочего, повествует он о выдающихся сынах Дубровника: драматурге Марине Држиче, учёном Руджере Бошковиче, композиторе Луке Соркочевиче, как и о некоторых известных злодеях, шпионах и авантюристах.

Бродя по высоким улочкам у этнографического музея, мы созерцали вид на лежащую ниже часть центра. Взойдя ещё немного выше по склону, мы достигли той части стены, что ограждает Дубровник со стороны моря. Выйдя за стену через небольшой проём, мы оказались на террасах бара. Расположился он на высоких утёсах, сходящих к морю своими нагромождёнными скалами. Дело шло к закату. Скалы, площадки на них, ступени кишели молодыми шумными иностранными туристами. Почти все были облачены в купальники или плавки. Один за одним люди прыгали со скалы в море. Море было спокойно. Проплывали суда, катера, лодки самой разной величины.

Город окутался темнотой позднего вечера и ярким электрическим светом. Мы набрели на общественную библиотеку — культурный центр. Двери были отворены. С верхнего этажа доносились звуки оркестра, а в нижнем помещении была выставка детских работ на тему солидарности с Украиной, страной, ведущей освободительную войну, войну за право выбирать свою судьбу, войну за право жить.

Настоял я на том, чтобы отыскать забавную надпись, о которой говорилось в документальном фильме о Дубровнике. Искать её следует на стене церкви Святого Рока (Crkva svetoga Roka). Идя по переулку и внимательно вглядываясь в стену, можно заметить две латинские строки, выцарапанные в камне: «‎Мир с вами, помните, что умрёте, вы, играющие с мячом!» Наверное, их автором стал служитель храма, злой на детей, которые шумно играли в мяч у стен святыни. А на выходе из старого города, у его ворот группа девушек в народных костюмах исполняла мелодичные хорватские народные песни.

***

Следующим утром мы снова прошли через небольшую площадь в конце улицы Страдун. По её сторонам стоят ратуша, княжеский дворец и церковь Святого Власия. Посреди площади — колонна Орландо. Орландо — это фигура героя средневекового эпоса Роланда. В далёкие века города устанавливали на своих площадях подобные знаки в утверждение достигнутого ими самоуправления. С указанной площади рукой подать до гавани. Из неё мы отправились на пароме на остров Локрум (otok Lokrum).

Город Дубровник и остров Локрум без конца смотрят друг на друга через неширокий пролив. С борта парома пассажиры любовались морскими волнами, высоким гористым берегом, идущими к городу большими круизными лайнерами, прогулочным парусником… Приближаясь к нам, увеличивался остров Локрум. Весь он покрыт густым заповедным лесом.

Отойдя совсем недалеко от пристани, можно посетить развалины Бенедиктинского монастыря. В помещениях небольшая экспозиция воспроизводит средневековые реалии. Упоминается легенда, согласно которой на острове побывал король Ричард Львиное Сердце, когда возвращался из крестового похода. В одном из залов стоит какой-то трон из «‎Игры престолов», по очереди его занимают туристы и фотографируются.

Недалеко от монастыря раскинулся ботанический сад с местными и чужеземными растениями. Дальний по отношению к пристани берег усеян скалами. К части из них приделаны лестницы, так что с них удобно спускаться в море. Приятно поплавать в прозрачной, чистой воде. После купания в море мы совершили прогулку в самую высокую часть Локрума. Там расположен форт. С его башни обозревается прекрасное море с бухтами и проливами. Невозмутимо стоят горы, кое-где их склоны опоясаны еле видными дорогами. Конечно же — старинный Дубровник. Как на ладони — треугольник его средневековых стен. Узнаются без труда его церкви, дворцы, крепости. Вон там под стеной, на утёсах видны террасы, с которых мы наблюдали закат вчера.

Возвращаемся к монастырю. По лужайке перед ним ходят павлины и павлинихи, ничуть не пугаясь людей. Идём к юго-западной оконечности острова. Там есть место, что некоторые величают «‎самой инстаграмной точкой Локрума». Это большая сквозная дыра в скале, а сквозь дыру виднеется море. Туристы карабкаются по каменным выступам, чтобы их сфотографировали стоящими в отверстии.

Последний паром уходит с Локрума в Дубровник весьма рано — в семь вечера. Мы переправились на предпоследнем. Ещё оставалось время поужинать, полюбоваться ночным городом.

***

Позади осталась длинная очередь из машин к переходу через границу, позади и сам переход. О том, что было пропущено с того мига, как мы покинули остров Локрум, до нынешнего возвращения в Хорватию, автор попытается поведать в следующей части очерка.

После той страны, которую мы оставили за спиной, дороги Хорватии казались слегка более европейскими и слегка более предсказуемыми. Слева внизу проплыл прекрасный Дубровник. Следующие десятки километров пришлось ехать медленно за фурой с албанскими номерами, ведь обогнать её было невозможно: порою из-за сплошной линии, порою из-за плотного встречного движения.

Поворот влево на город Стон. Здесь береговая линия Адриатики сильно изрезана. Море вдаётся в сушу множеством заливов и бухт, а земля отвоёвывает у воды мысы, острова и полуострова. Конечно, это лучше видно на карте, а на местности не всегда поймёшь, находимся ли мы на основной континентальной территории либо же на каком-нибудь узком выступе суши.

Проезжаем город Стон без остановки. Видно, что это крайне живописное место, полное памятников старины. Вверх по склону горы уходит стена, как будто мы нечаянно перенеслись в Китай. Стон когда-то был владением Дубровницкой республики. Город стоит на въезде на полуостров Пелешац, благодатный край, где строили себе усадьбы аристократы Рагузы-Дубровника. Дорога идёт вдоль рощ и виноградников полуострова, что вытянулся на 80 километров.

Пока мы ехали по Пелешацу, вечер не спеша спускался на землю. Последние виражи горной дороги — и мы уже в портовом городке Оребич (Orebić) с жизнерадостными домиками, ловящими последние лучи солнца. Очередь в три полосы машин выстроилась к парому. Пассажиры некоторых автомобилей, подобно городку, радуются жизни: они пускаются приплясывать под музыку, что доносится из кафе.

Сотрудники порта регулируют заезд машин на борт широкого судна-парома. Мы переправляемся на остров Корчула (Korčula). С верхней палубы пассажиры любуются гладью моря, высокими берегами, которые начинают теряться в сумерках. Когда мы покинули борт парома, было уже совсем темно.

Из города Корчула, куда мы прибыли на пароме, дорога вьётся вдоль вытянутого острова. Как часто бывает, последний участок пути кажется намного длиннее, чем он есть на самом деле. Не без затруднений находим сельскую гостиницу при винодельне, где у нас забронирован номер.

Наутро раскрывает свою красоту вид с балкона. Синеет спокойное море. Берег охватывается маленьким посёлком, лежащим немного выше по склонам. Ещё выше — зелень леса. Спустившись вниз по лестнице, что крадётся между садами здешних домов, оказываемся на крошечном каменистом пляже. Тут сделан небольшой навес, под которым проводят полуденное время две девушки. Скорее всего, пляж обустроили сами местные жители, а надпись в бетоне гласит, что работы были проведены в 1999 году. Здесь же — пожилая пара. Мужчина купается и плавает близко к берегу, а его жена раз и другой уплывает очень далеко в маске для ныряния. Когда она выходит на берег, заметно, как сильно трясутся у неё руки от какого-то неврологического заболевания.

Обедаем в городе Вела-Лука (в переводе это значит «большая гавань»). Въезжаем на возвышенность, которая окружает город. Узенькая дорога виляет между оливковых рощ. Сверху открывается вид на Вела-Луку и на извилистый берег Корчулы. Здесь же — вход в пещеру Вела Спила (Vela Spila), где начиная с периода мезолита обитали люди. Осматриваем её, после чего берём курс обратно, в сторону «материка».

В этот раз перед погрузкой на паром прогуливаемся по городу Корчула. Его историческая часть очень красива. Здания выстроены в венецианском стиле, потому что этот уголок Адриатики когда-то был владением заморской Венецианской республики. Недаром и венецианский гербовый лев красуется на некоторых зданиях Корчулы. По местной легенде, именно здесь родился путешественник Марко Поло. Ему посвящён целый музей, который, правда, оказался в этот день закрытым.

Снова переправляемся на пароме в сумерки. Печально прощаются с нами склоны Корчулы… Глядя на мысы, острова, проливы и бухты, представляя себе карту хорватского берега, можно удивиться, как люди не теряются в этом естественном лабиринте, как им удаётся поддерживать устроенную жизнь в таких далёких его уголках.

Ещё 120—130 километров пути — и мы в городе Цавтат . Ночуем тут в гостинице, а на следующее утро добираемся до аэропорта (который здесь же, совсем рядом). Оставляем арендованную машину. В девятом часу утра наш самолёт оторвётся от взлётной полосы.