К предыдущей (четвёртой) части

На четверг у меня была заказана экскурсия в составе группы. Так что с утра можно было расслабиться: всё, что требовалось — подождать на выходе из гостиницы, пока за мной приедет водитель. Вот он и здесь. Я сел в легковую машину, а в салоне уже находилась туристка из Германии. По дороге водитель рассказывал о жизни в Ливане в последние годы, причём весьма критически отзывался о политическом классе страны. Этот молодой человек довёз нас лишь до выезда из Бейрута — там ждал другой водитель (одновременно — гид), лет пятидесяти от роду.

Сменилось и транспортное средство: теперь это был микроавтобус, а в нём сидело ещё три туриста. Как выяснилось позже, двое из них были из Италии. Третий парень был уроженцем Ливана, живущим в Канаде. Встретить его тут сегодня было большим совпадением, ведь мы уже виделись двумя днями ранее в музее Мари Баз в Дейр-аль-Камаре. Тогда он предложил сфотографировать меня на фоне ряда восковых изваяний, что стояли за спиной воскового папы римского Иоанна-Павла II.

Сначала мы ехали по прибрежной автомагистрали на север. Проехали Джбейль (Библос), и немного дальше повернули на восток. Короткая остановка у кафе — и водитель снова повёл микроавтобус, продолжил рассказывать о стране и отвечать на вопросы. Микроавтобус набирал высоту по горным серпантинам. Это тоже был Горный Ливан, однако предстояло достичь высоты под 2000 метров над уровнем моря, более чем на тысячу метров выше, чем Дейр-аль-Камар или Бейт-ад-Дин.

Складки гор таили в себе отрезанные от мира монастыри, живописные селения… Возвышенности разрезались долиной реки Кадиша (وادي قاديشا): её арамейское название происходит от слова «‎святой». Здешние районы — преимущественно христианские, где-то неподалёку расположена резиденция маронитского патриарха. А мы тем временем прибыли в городок Бшерри (بشري) на высоте 1500 метров.

Церковь с вытянутыми вверх шпилями и свеже-зелёные склоны едва не убеждали, что это место затеряно где-то в Альпах, а не в Восточном Средиземноморье. Мы зашли в музей известнейшего поэта начала XX века Джебрана Халиля Джебрана (جبران خليل جبران). Поэт родился в этих краях, а музей размещён в доме его семьи. Дом этот прислонён к скале; тут же нашли свой последний земной приют останки гениального поэта, писателя и художника, хотя скончался он за океаном, в Соединённых Штатах. Многие стихи Джебрана положены на музыку, а песни эти исполняет, среди прочих, великая ливанская певица, культурный символ арабского мира Фейруз (فيروز).

Посетитель музея проходит ряд комнат с белыми стенами, увешанными картинами и рисунками Джебрана. Есть здесь и рукописи поэта, как и некоторые его личные вещи, мебель, библиотека…

Следующим пунктом программы был памятник природный — кедровый лес Господа (غابة أرز الرب «Габат-Арз-ар-Раб»). Ливанский кедр — символ этой земли. Именно он изображён на государственном флаге. Из него строили корабли. По преданию, эти деревья пошли на строительство храма Соломона в Иерусалиме… К XX веку кедровые леса стали редкостью, и в последние десятилетия прилагаются большие усилия к их восстановлению.

Лес Господа — самый старый кедровый лес с вековыми и тысячелетними деревьями. Мощные стволы красавцев-кедров возносятся на захватывающую взгляд высоту, ветви раскидываются вширь, словно защищая любого, кто пришёл в это заповедное место. Здесь идеальное сочетание температуры и влажности, здесь прекрасно дышится. Желтеют вокруг лысые склоны. А посреди самого леса стоит часовня. Ветви сухого дерева недалеко от неё превращены скульптором в изображение распятого Христа.

Подпитавшись духовно, мы теперь собирались пополнить и физические силы. Гид отвёз нас в ресторан неподалёку. Столы располагались под сенью высоких деревьев. Выглянув из-за их стволов, можно было наблюдать роскошный вид на долину. Обед был в форме традиционной ливанской «маззы»: набора из десятка блюд национальной кухни на столе, общем для всех трапезничающих. Всё это — под песни Фейруз.

Мы снова сели в микроавтобус. Нас ждала последняя остановка экскурсии — в монастыре Святого Антония Козхайя (دير مار أنطونيوس قزحيا). Монастырь цепляется за склоны гор, что будто сползают в щель долины. Сначала мы прошли по музею, где, среди прочего, хранится первый в арабском мире печатный станок (XVI века). Затем поднялись ко входу в пещеру Святого Антония. По словам гида, сюда в прошлом помещали одержимых дьяволом людей, дабы те могли исцелиться от душевного недуга. Сама пещера уходит вглубь горы. В случае преследования монахам было куда убежать по её ходам.

Ещё мы посетили церковь монастыря, прислонённую к скале, с богато украшенным в восточном стиле фасадом. У монастыря бьёт источник, из которого можно напиться живой родниковой воды.

Отсюда, из Козхайи, кто дремая, а кто бодрствуя, мы вернулись в Бейрут, каждый к своей гостинице. Позже я ещё вышел погулять, на этот раз по кварталам на юг от улицы Хамра. Включалась подсветка мечетей. Понемногу сворачивалась торговля. Был приятный вечер.

***

Пятница, 22 июля. Последний полноценный день в Ливане — его-то нужно было открыть по-особому. В семь часов утра солнце уже светило и грело. Оно добавляло свою частицу жары в воздух, и без того насыщенный влажным теплом. Солнце взошло, пожалуй, час назад, но всё ещё не поднялось над частоколом высотных зданий, а посему освещало лишь самую макушку скалы Рауша. Я спустился на пляж Ар-Рамла-аль-Байда, искупался в тёплой, как парное молоко, средиземноморской воде. По пляжу ходил лишь какой-то парнишка с грустным лицом, да ещё плескались в воде дети — в центральной, оборудованной навесами и лежаками, части. В песке пляжа было больше мусора, чем бы того хотелось, но в остальном всё было хорошо: купание в сочетании с видами придало бодрости, чувства слияния с этим уголком планеты, под конец недели уже не таким чужим.

Покрытый слоем соли, я вернулся в номер и провёл немного времени в подготовке документов для обратного перелёта. Программой этой пятницы было посещение Национального музея, а помимо того — свободное и вольное хождение по Бейруту, сбор образов всеми органами чувств.

Сойдя с улицы Хамра на другую широкую улицу в южном направлении, я заглянул в букинистический магазин, который заметил несколько дней назад. Там я купил две книги. Путь к музею пролегал через такие районы, как Аль-Мсейтба (المصيطبة), Аль-Баста (البسطة) и другие. Я старался как можно чаще сходить с главных проспектов, петлять по второстепенным улицам. Планировка здесь по-европейски рациональна — потеряться сложно. Однако наполнение европеизированных кварталов совершенно восточное, щедрое на образы. Центрами кварталов выступают мечети. По этому пути их было больше, чем церквей.

Базарные прилавки, магазины, их продавцов и покупателей можно было рассматривать бесконечно. Таблички на зданиях с названиями предприятий, именами врачей, адвокатов, нотариусов оформлены изящной арабской вязью, и почти все повторены по-английски или по-французски. Грузовик с овощами и фруктами объезжал улицы, а из кабины через громкоговоритель оглашали то, что продают… Как низенькие, так и многоэтажные жилые дома защищались от солнца большими покрывалами: они слегка колыхались на ветру перед окнами, балконами и лоджиями по всему Бейруту (кроме, может быть, самых современных и новомодных небоскрёбов).

Вот показались ворота еврейского кладбища — закрытые, а над ними мраморная табличка с надписью на языке иудеев — как многое в Бейруте, со следами пуль. По соседству с еврейским — кладбище христианское, в отворённую калитку которого я зашёл на пару минут.

Вскоре показалось здание музея, смотрящее фасадом на красивую площадь с колоннами (наверное, древними). В музее два этажа и подвал, помещения его просторны. Здесь выставлены находки из наследия финикийской цивилизации. Многие образцы вдохновлены эстетикой большого соседа финикийцев — Древнего Египта. На них есть иероглифическое письмо, привезённое с берегов Нила. Однако наибольший вклад в развитие мировой письменности внесли как раз сами финикийцы!

Узенькие строчки финикийского, уже алфавитного, письма можно разглядеть на стелах и скульптурах. Прямые или опосредованные потомки финикийского набора букв — греческое и латинское письмо, арамейская, еврейская и арабская азбуки. Наша кириллица — «дочь» греческого алфавита, а потому внучка или правнучка алфавита финикийского.

Несколько дней назад я посетил развалины храма Эшмуна под городом Сайда, поэтому особенно интересно было увидеть находки, привезённые учёными оттуда. Выставлены они именно в бейрутском музее.

Богат музей экспонатами эллинистической и особенно римской эпох. Затрагивает экспозиция и более поздние этапы истории — арабский и османский. Среди прочего, в специальных камерах в подвале выставлены мумии из долины Кадиша. Музей закрывался рано — в 14:00, так что заканчивать его осмотр пришлось бегом и поспешно.

От музея я отправился по улице Дамаска и скоро покинул пределы Бейрута. Хотя пределы эти лишь административные — застройка продолжается, и не видно конца большой бейрутской агломерации.

Я пошёл обратно к центру Бейрута по другому пути. По дороге заглянул в сосновый парк «Хардж-Бейрут». Там был палаточный городок местной детской организации наподобие скаутов; в другой части обширного парка юные спортсмены играли в футбол на ограждённом поле. Без преувеличения, этот парк — отдушина для жителей ливанской столицы.

Дальше я пересёк живописный квартал Мар-Элиас, и рано или поздно добрёл до улицы Хамра. Там я купил последнюю за эту поездку книгу. Какую-то часть вечера пришлось отдать сбору вещей в рюкзаки к обратной поездке. Когда я закончил ужин на террасе всё того же ресторана близ гостиницы, уже было темно. Чтобы отдалить расставание с Бейрутом, я совершил последний поход — в центральный исторический район города (как было сказано в предыдущих частях очерка, периметр центрального квартала был блокирован военными). Красивая подсветка мечети Эмира Ассафа словно подождала, пока я её рассмотрю и сниму на телефон, и стала отключаться. Я прошёл мимо мечетей и церквей, упомянутых в первой части, после чего отправился в гостиницу.

Рано утром в субботу зазвонил телефон в номере — это был водитель такси. Около половины седьмого мы выехали. В машине звучали аяты из Корана. На блокпосту на подъезде к аэропорту водитель и стоявший там военный горячо поприветствовали друг друга — очевидно, они друзья. А мне оставались лишь обыкновенные хлопоты и проверки в аэропорту, длинная очередь из многоязычной толпы на паспортный контроль. Затем — перелёт, прошедший, слава Богу, гладко, без трудностей.

Вернуться к части третьей

Скала Рауша (صخرة الروشة) может показаться инопланетным существом, стоящим, как и мы, на двух ногах, по колено в водах моря. Таким летним утром, как в эту среду, солнце начинает выглядывать в бреши между современными многоэтажными домами. Солнцу не нужно много времени, чтобы подняться над их заслоном и осветить наконец прибрежные скалы — включая упомянутую, самую известную скалу Бейрута. Утром на смотровой площадке людей немного, но всё же они есть: глядят на скалу и море, снимают на телефоны вид и самих себя.

В прошедшие два дня я совершил вылазки в два места за пределами столицы, а посему эту среду решил посвятить Бейруту. Сначала я прошёл дальше по набережной, поравнялся с пляжем, а после того повернул налево, к домам. Прошёл мимо лагеря беженцев Мар-Элиас, церкви, расположенной там же. Улицы здесь прятались в тени листвы щедро посаженных деревьев. Уже открыл свои прилавки небольшой рынок. На бетонных блоках по краю одной из главных улиц — яркие детские рисунки, утверждающие вечные ценности мира и счастья.

На улице Верден есть большой торговый центр. Около половины одиннадцатого посетителей там было мало. В книжном отделе я купил несколько книг. Затем, по знакомой дороге — к улице Хамра. Выпил чашечку кофе и продолжил покупки: мне нужна была пара чистых футболок, ведь стрирать грязные и сушить их в гостиничном номере времени и охоты не было. За футболками я подался в магазин «‎Всё за четверть цены»‎. Пока я выбирал товар, в магазине отключался электрический свет, но, вопреки тому, мне удалось купить две дешёвые футболки, а к тому же самую малость поговорить с продавцом-сирийцем о нелёгком житье в наших родных странах.

Незаметно подкрался обедний час, а я этим утром не завтракал. Следовательно — прямиком в «‎Абу-Хасан»‎. Оттуда — в книжный магазин на улице Хамра ещё за одной книгой. Оставил всё купленное в номере.

В двух-трёх кварталах ниже улицы Хамра раскинулась территория Американского университета Бейрута. Это престижное учебное заведение с многолетними традициями (основано в середине XIX века). У университета есть и свой музей, который рекомендуют посетить все путеводители по городу. Я прошёл вдоль забора, окружающего кампус, прошёл дальше по улицам, где моё внимание привлёк старинный заброшенный особняк. Примерно по границе перекрытого армией центрального квартала я поднялся выше, до широкого проспекта Генерала Фуада Шехаба (جنرال فؤاد شهاب).

Оживлённое движение, бетонные сооружения развязки… Казалось бы, пренеприятнейшее место для прогулки. Однако не в этом случае. С эстакады открывается широкий, свежий вид на Бейрут. Видна была мечеть Мухаммада Амина. Её заслонял отчасти маронитский собор Святого Георгия. Хотя, если принять во внимание возраст каждой из этих святынь, правильнее сказать, что мечеть пряталась за собором. Вертикальные блестящие столбики высотных домов по всей ширине горизонта составляли приятное глазу нагромождение.

Спустившись с развязки, я шёл уже не по широченному проспекту, а по обычным улицам. Удалось мне зайти в церковь Святого Марона (كنيسة مار مارون). Следуя дальше по спокойным улицам с милыми глазу уголками, я вышел на уже знакомую мне улицу Сурсок. Не доходя до дворца-музея Сурсока, можно заметить длинную лестницу, уходящую вниз. Подпись гласит, что имя её — «Лестница Святого Николая». Я видел вдоль неё и у её подножия ряд модных кафе. Там были иностранцы, а на нижних ступеньках восседали бородатые мужчины богемного вида. Стало понятно, что это место популярно среди «продвинутой» молодёжи и туристов.

По параллельной улице, лежащей ниже улицы Сурсок, я продолжил путь и вскоре на табличках-указателях сменилось название квартала — теперь я шагал по местности «Православная (Греческая) Больница» (مستشفى الروم). Местность эта впечатлила меня своей спокойной красотой, в окружении которой хорошо проводить вечер. Дома, чей вид, уверен, не сильно поменялся за последний век. Улицы с пологими уклонами и живописными поворотами… Здесь я впервые за поездку посетил православную церковь — храм, носящий имя Святого Георгия (كنيسة القديس جاورجيوس) с яркой росписью стен внутри. Вообще церквей здесь много, и принадлежат они разным христианским конфессиям. Заметно армянское присутствие: здесь я видел армянские церкви, культурный центр. Да и чей-то дом пестрел надписями на армянском языке наряду с их арабскими соответствиями.

Рано или поздно возвышенность стала убывать, открывая вместе с тем вид на далёкие горы: далёкие, а оттого рисующиеся мягкими, ненасыщенными красками. Я начал спуск в сторону побережья. Нужно было пересечь оживлённую дорогу по пешеходному мосту. С моста виднелись те же синеватые горы. Казалось, что автомобили скользят по блестящему асфальту, не спеша вырываясь на свободу, прочь из города.

Отрезок дальнейшего пути проходил вдоль стены пожарной части. После того на бетонных блоках стали появляться надписи и фотографии людей. Лишь минуты спустя я понял, что это жертвы взрыва в порту в 2020 году. Порт-то теперь и виден был по правую руку.

Вскоре я дошёл до набережной, ведущей к бухте Зейтуна. Белели изящные фонарные столбы. Дома далеко-далеко на возвышенностях блестели в лучах солнца, заполняя все склоны сияющими точками. Близился закат. Белые одежды женщин в тёплых вечерних лучах обретали особую белизну, даже голубизну. Я спустился ближе к морю, на бетонную дорожку, проложенную вдоль берега.

Размеренно, но стремительно накатывали волны, играя красноватыми лучами, смешивая их со своею синевой и шумом. А здесь, на этом бетонном сооружении, люди ждали мига прощания со светилом. В минуты, на которые выпал заход солнца, всё вокруг стало театром. Говорило только море, в шуме его смолкли голоса людей. Молодёжь, сидевшая выше, на ограде набережной — та была во всём подобна зрителям, что погрузились в события на сцене. А сцена наступала на зрителей волнами. В этом театре можно было фотографировать и фотографироваться, чем и занимались почти все, например, девушки в мусульманских платках не так далеко от меня.

Когда солнце окончательно скрылось, когда прошло минут десять после того, я отправился дальше по набережной. Быстро стемнело. Дойдя до маяка, я свернул в гущу города в поиске улицы Хамра и своей гостиницы.

***

На каком же языке говорят в Ливане? Ответ на этот вопрос прост, но в то же время требует уточнений. Для подавляющего большинства населения родной язык — арабский. Необходимо отметить, что в стране сосуществуют две разновидности этого глобального языка. Объявления на улице, вывески, информация — всё это подаётся на стандартном арабском. Стандартный арабский — также язык книг, газет, журналов, выпусков новостей.

В повседневном же общении люди пользуются ливанским диалектом. Между стандартным арабским и диалектами есть ощутимые различия в грамматике, произношении и отчасти в лексике. Ливанский арабский входит в группу диалектов Леванта (или Шама), он близок разговорному языку Сирии, Палестины, Иордании. Такой арабский звучит в большей части песен, в диалогах героев фильмов и сериалов, почти всегда — в интервью на телевидении и радио.

Не раз я слышал от самих ливанцев, что чуть ли не все жители их страны владеют английским. В какой-то степени это так. Наверное, многие люди знают английский язык очень хорошо, ещё больше — на уровне, достаточном для работы и обмена с иностранцами. У туриста со скромным знанием английского не будет никаких проблем в Ливане: его поймут, ему подскажут и помогут.

Удивление вызывает то, что во многих местах наглядная реклама, указатели, объявления делаются исключительно на английском. Так обстоят дела в торговом центре, в котором я был. В супермаркете, куда я заходил, все ценники, даже в овощном отделе — только на английском. Есть реклама с использованием оборотов и игры слов, для понимания которых необходимо хорошее владение языком. В то же время, из моего опыта, далеко не все люди (даже в столице и даже среди молодёжи) имеют столь глубокие познания в языке Шекспира. Много раз люди обращались ко мне фразами на английском, но как только разговор требовал словарного запаса за пределами дежурных выражений, заявляли, что «их английский плох». Тут я доставал из рукава козырь — мой арабский! Мой уровень не шибко высок, к тому же «владею» я лишь стандартным вариантом языка, но даже так козырь работал на славу! Люди иронично ухмылялись, но — понимали и отвечали!

К завершению очерка

Вернуться к части второй

Следующее утро (а уже настал вторник) в том, что касается передвижений, напоминало утро прошедшее: микроавтобус (правда, в этот раз попросторнее) со станции Кола, выезд из Бейрута в южном направлении… Однако ныне путь не пролегал далеко на юг; скоро автобус свернул на восток. Стал отдаляться от моря и карабкаться по вьющимся дорогам в горы. Исчезли куда-то густонаселённые районы, а вместо них воцарились лесистые склоны. Затем дома вновь обступили дорогу: мы проезжали по селениям области Шуф (الشوف), части Горного Ливана. В одном из этих селений я вышел из автобуса.

Горы и дворцы Шуфа

Имя городка, в который я прибыл — Бааклин (بعقلين). Он был первым центром династии Маан (معن), а это род, к которому принадлежали эмиры Горного Ливана (جبل لبنان) эпохи Средневековья и Нового Времени. Государственное образование, ими возглавляемое, находилось в рамках Османской империи. Может быть, оно стало прообразом современного Ливана. События же, в которые феодалы Горного Ливана были вовлечены, имели влияние на судьбу не только этой земли, но и соседних Сирии, Палестины…

Бааклин — живописный и богатый памятниками городок. К сожалению, из-за несовершенно спланированного маршрута, я видел здесь лишь дворец (Сарай) с памятником эмиру Фахруддину перед ним. Ныне в этом дворце располагается библиотека. Надеюсь когда-нибудь восполнить упущенное и осмотреть Бааклин должным образом.

Из Бааклина я отправился пешком в следующую столицу Горного Ливана (с начала XVI века). Именно она, имеющая поэтическое название Дейр-аль-Камар (دير القمر), в переводе «‎Монастырь Луны»‎, была основной целью моей поездки в Шуф. Чтобы попасть в Дейр-аль-Камар, нужно было перейти долину. На первом отрезке пути, идя на спуск, я любовался видами на зелёные склоны. Они обнимали синеву моря, что проступала сквозь дымку. В одном месте на обочине дороги стояла машина. Пожилая пара, хозяева машины, прохаживались здесь же. По усам старика, его чёрным штанам-шароварам и белой шапочке было понятно, что он представитель общины друзов.

Пришла пора сойти с дороги, променяв её на узкие горные пути. Обливаясь потом, восходил я по ним на горную цепь за долиной. После полутора часов прогулки по горам я наблюдал, как горная дорога вливается в сеть улиц селения. Мощёные улицы, каменные дома, цветущие растения — живописными уголками встречает путника Дейр-аль-Камар. Группа детей под руководством старшего товарища мела мощёный спуск. А я присел отдохнуть под стоявшей там же, рядом, церковью.

Снова в путь. Вскоре передо мною вырос монастырь Сайидат-ат-Талла (سيدة التلة), или Богоматери Горной. Он принадлежит маронитской церкви и широко почитается в Ливане. Над церковью монастыря возвышается башня, на которой стоит фигура Девы Марии. Когда я был в церкви, туда же пожаловала шумная компания из людей разного возраста — скорее всего, членов одной семьи. В боковом нефе церкви царила темнота, разбавляемая огоньками свеч, поставленных на опору-блюдо.

Выше монастыря блестит и переливается жемчужина городка Дейр-аль-Камар — его центральная площадь Дани Шамуна (исторически известная как Майдан). Вокруг площади — важнейшие старинные здания, свидетели долгих веков истории Горного Ливана. Свидетели — по отношению к людям, а среди зданий они, конечно, главные герои местной истории. Как только я появился на площади, молодая семейная пара попросила меня снять их на телефон. За эту пустяковую «услугу» они одарили меня горячими благодарностями счастливых людей.

На несколько минут зашёл я в мечеть, которую построил эмир Фахруддин I для своих воинов в конце XV века. Весь городок стоит на склоне гор, поэтому его строения подобны ступеням лестницы, а главная площадь — тоже ступень, только пошире. Так вот, я поднялся на уровень поверх площади и кафе на её краю. Там мне сразу бросился в глаза мастерски украшенный разноцветным камнем вход в дворец эмира Юнуса из семейства Маан, брата Фахруддина II.

Совсем рядом — здание так называемой Кейсарии (القيصرية) конца XVI века. Когда-то это был рынок. Его устройство — портики вокруг большого двора — напоминают сидонский Хан-аль-Фаранж. Забавно, что подобно своему собрату в Сайде, Кейсария также приютила в своих стенах Французский институт. Родители как раз забирали детей с занятий. Среди всех моё внимание привлекли друзы: отец — с усами, в белой шапке на макушке и в чёрных шароварах; маленький сын — в такой же одежде, точно копия родителя.

Выше центральной площади, соединённый с ней лестницей, стоит дворец самого знаменитого из эмиров Горного Ливана — Фахруддина II. В его покоях ныне размещается Музей восковых фигур Мари Баз (متحف ماري باز). Билеты продавал горделивый мужчина почтенного возраста. Когда я приблизился ко входу, он курил толстенную сигару, а на шее у него красовалась какая-то важная медаль. Сверстник его проводил экскурсию внутри дворца. Кажется, по крайней мере один из них — представитель знатного семейства Баз, хотя это не более чем моё голословное предположение. Проверенный факт — в том, что в музее большое количество восковых фигур. Эти творения воплощают эмиров Ливана, турецких пашей-губернаторов, французских генералов, деятелей современной Ливанской Республики. Есть там фигура папы римского Иоанна-Павла II. В «предбаннике» можно увидеть скульптурное изображение известной во всём арабском мире ливанской певицы Мажиды Ар-Руми.

Если выйти из дворца Фахруддина II и посмотреть на дальнюю сторону всё той же площади, то легко разглядеть здание городской управы Дейр-аль-Камара. Когда-то это был дворец эмира Юсуфа Шехаба XVIII века, хотя возвели его на месте более раннего дворца. Можно зайти в его внутренний двор, заглянуть из двора в обширный торжественный зал.

Дейр-аль-Камар расположен на склоне, как уже было замечено. Над городом господствуют вершины гор. Я прошёл немного по дорогам, ведущим вверх, дабы взглянуть на город с высоты. Там снова заговорил со мной местный житель и попросил снять его на мой фотоаппарат, а потом переслать ему фотографии.

Осталось исследовать последнюю страницу истории Эмирата Горного Ливана, переместившись в XIX век, период правления рода Шехабов. Эмир Башир II перенёс свою резиденцию в селение Бейт-ад-Дин (بيت الدين). Это недалеко от Дейр-аль-Камара, туда просто дойти пешком, хотя необходимо снова перейти долину. Приятный спуск сопровождается видами на ступенчатые террасные огороды, горы, сельские дома. На удалении от дороги большая белая статуя изображает маронитского святого Шарбеля.

Раз был путь вниз, значит, будет и путь вверх по склону. Пожалуй, я уже прошёл большую его часть, когда около меня остановилась машина спортивного типа. Её водитель сказал, что он полицейский (если я правильно расслышал) и предложил подвезти. Так немного сократился мой путь до дворца Бейт-ад-Дин.

Дворец открыт для посещения, но также он является резиденцией президента республики. Фасад, обращённый во внутренний двор, напомнил мне архитектуру Персии или Самарканда (виденные только на фотографиях, конечно). Внутреннее оформление поистине роскошно. Любопытно, что потолки своей отделкой похожи на потолки дворцов и церквей стиля мудехар в Испании. Покои дворца по-восточному богато украшены орнаментом, их можно разглядывать часами. Посетитель словно переносится в другой мир, когда входит в полумрак покоя с разноцветными окнами. Наружу это помещение выдаётся в виде резного деревянного балкона. Большой зал в другой части дворцового комплекса превращён в картинную галерею.

Вечер вступал в свои права, так что пришло время возвращаться в Бейрут. Автобусы проезжают перекрёсток с круговым движением, до которого от дворца около километра. Я дошагал до него без проблем и так же благополучно доехал до столицы.

В тот вечер я нашёл недалеко от гостиницы ресторан, где питался все оставшиеся дни. Название его непримечательно как для арабской страны — «Абу-Хасан», а потчуют там блюдами вроде хумуса или фуля.

Читать следующую (четвёртую) часть

Вернуться к части первой

По Бейруту

Итак, сейчас мы в конце длинного бетонного сооружения, что тянется в море вдоль берега. Кое-где устроены лестницы, чтобы можно было подняться отсюда на набережную. Стоит морю немного разыграться — и его солёные брызги легко достигают прохожих и рыбаков, наполняют лужи в бетоне.

А я в тот час вернулся к мечети Мухаммада Амина и пошёл от неё вверх, вглубь города. Совсем близко к мечети и площади Шухада сереют страшные железобетонные развалины яйцеобразной формы, все в выбоинах. Несколько дней спустя я нашёл в интернете сведения об этом месте: это когда-то престижный кинотеатр «Сити-Палас» (City Palace). Бои гражданской войны превратили здание в грустные руины. За «‎Сити-Палас» — то ли недостроенная, то ли покинутая церковь, тоже в выбоинах, похожих на следы войны.

От руин просматривалась другая церковь — к счастью, целая и в хорошем состоянии. Это армянско-католический собор Святых Григория и Ильи (كاتدرائية القديسين غريغوريوس وإلياس للأرمن الكاثوليك). От армянской святыни я продолжил путь вверх по чуть заметному склону. За мостом-путепроводом начиналась улица Моно (شارع مونو). Эта спокойная, тенистая улица показалась мне очень живописной. Ей был присущ более народный, исторический дух, нежели тем улицам, которые я видел до сих пор. Было приятно созерцать уходящие в сторону переулки и дворы.

Виднелись старинные особнячки (скорее всего, османской эпохи). Надписи на табличках гласили, что название этого квартала — Иесуийя (يسوعية от имени Иесуа — Иисус). Здесь я видел несколько увеселительно-питейных заведений. Одна из стен по краю улицы Моно покрыта была яркой уличной живописью, посвящённой деятелям культуры. Можно было видеть их портреты, а также цитаты из их произведений или высказывания о них.

Деревья в изумрудной листве окружили заброшенное здание со следами беспощадного обстрела. Пули, как будто это было вчера, прошили деревянные ставни или перегородки, до сих пор стоящие на своём месте. Может быть, самый впечатляющий памятник той войне — другое здание, также на этой улице, хотя и в самом её конце. Речь об элитном доме Баракат (بناية بركات) начала XX века. В годы гражданской войны это роскошное сооружение с колоннами оказалось на линии жестоких боёв. Теперь в нём размещается музей «‎Бейт-Бейрут» (بيت بيروت «‎Дом Бейрута»). Похоже, музей не работал, когда я был там, но охранник пригласил меня зайти и осмотреть четыре этажа здания.

От здания Баракат — по направлению к району Ашрафия (الأشرفية). Название этого преимущественно христианского района происходит от слова «‎возвышенность». И действительно, со склонов Ашрафии открываются виды на части города, лежащие ниже, на горы, что сторожат Бейрут издали. Ашрафия застроена многоэтажными жилыми домами. Есть среди них как дома постарше — на их стенах и балконах угадываются следы от пуль — так и более современные. В красивых и уютных озеленённых просторах между высотками встречаются и старые особняки. Сейчас они, похоже, превратились в жилище бедных семей.

В Ашрафии я зашёл в супермаркет, а после того пошёл по одной из главных улиц района. Здесь сосредоточены заведения торговли и ресторации. Сквозь запертые ворота православной церкви Святого Димитрия (مار متر «Мар-Митр») можно было рассмотреть могилы представителей знатного рода Сурсоков, крупнейших магнатов стыка XIX и XX веков, землевладельцев, банкиров и промышленников.

Собственно, недалеко отсюда начинается спокойная и живописная улица, названная в честь семейства Сурсоков. Один из представителей династии, Николай Сурсок, любитель искусств, завещал городу свой дворец на этой улице для того, чтобы по его смерти здесь был устроен музей. Завещание было выполнено, и ныне дворец Сурсока (قصر سرسق) является музеем современного искусства. Музей пострадал от взрыва в порту в 2020 году, оттого был закрыт и в дни моей поездки ещё не отворил вновь своих дверей для посетителей. Зато к зданию то и дело подъезжали свадебные кортежи, ведь кто же откажется от фотографии на фоне такого дворца!

В ходе прогулки я миг за мигом чувствовал, как ливанская столица перестаёт быть чем-то чужим и непонятным, как внушает доверие и пленяет красотой особого рода. Я вновь прошёл через площадь Шухада, откуда, через какое-то время, усталые ноги дотащили меня до гостиницы. Отдохнув немного, я опять вышел на улицу Хамра (к той минуте уже стемнело), купил фалафеля в закусочной, после чего поужинал им в номере с аппетитом.

Сайда

Земля, которая ныне зовётся Ливаном, — родина одной из древнейших цивилизаций. Конечно, речь идёт о финикийцах. Они вошли в историю как выдающиеся мореплаватели и торговцы. По всему Средиземноморью рассеялись их торговые и промысловые колонии, из которых самую громкую славу добыл город Карфаген на территории современного Туниса.

А отправлялись финикийцы в свои путешествия из портовых городов Ливана, которые существуют и по сей день. Утром понедельника я поехал в один из этих древних городов — Сидон. По-арабски его имя звучит как Сайда (صيدا). За тысячелетия истории через Сайду прошли разные завоеватели, оставляя культурный след, в том числе след материальный, физический.

Ранним утром я сел на такси, ведь сначала надо было добраться до бейрутской развязки под названием Кола (الكولا), которая играет роль автовокзала. Оттуда отправляются автобусы в южном и юго-восточном направлении. Такси обошлось недёшево, так что сразу скажу, что впоследствии я не пользовался услугами такси для перемещения по городу. До той же станции Кола, как я потом выяснил, легко и просто можно дойти пешком из любой точки центра Бейрута.

Микравтобус на двенадцать или пятнадцать мест, по три человека в ряду, скоро покинул городскую черту столицы и мчался по автомагистрали параллельно берегу моря. Окна были открыты, насколько это возможно, ветерок трепыхал занавески и освежал салон. Водитель и пассажиры обменивались словами и взглядами, шутками; люди входили и выходили в самых разных местах, будь то даже посреди дороги. Я же вышел в Сайде, на площади Неджма (النجمة), что значит «Звезда». Пересёк набережную и направился в самый, пожалуй, известный памятник города — Морскую крепость (القلعة البحرية «Аль-Кальаа-аль-Бахрийя»). Её возвели не финикийцы, не римляне и даже не арабы с турками, а пришельцы из Западной Европы — крестоносцы. В результате крестовых походов они закрепились здесь на много десятилетий, а Сайда превратилась в центр сеньории в составе Иерусалимского королевства.

Морская крепость — очень живописное место. Она стоит на небольшом мысе, а с её стен, по соседству с голубизной моря, прекрасно обозревается береговая линия, сам город Сайда. Этим утром здесь рыбачили два или три рыбака, подошли немногочисленные пока посетители — как иностранные туристы, так и местные жители. Один местный паренёк заговорил со мной и попросил снять его на фотоаппарат. Потом я побеседовал несколько минут с девушкой, тоже местной, которая говорила, что ей нравится приходить сюда, в крепость, любоваться видами с неё, рассказала немного о жизни и работе.

Морская крепость, несомненно —место очень красивое, но настоящий клад для всех пяти или более чувств — это улочки старинной части Сайды и то, что там происходит. Сначала я посетил Хан-аль-Фаранж (خان الفرنج). Это здание XVI века, времён эмира Фахруддина II. Его имя в переводе значит «постоялый двор для франков», то есть для западноевропейцев. Здание служило приютом для торговцев и складом для привезённых ими товаров. Как и многие другие сооружения такого характера в Ливане, Хан построен вокруг широкого внутреннего двора. Во дворе и под тенистыми портиками гуляли дети под присмотром учителей, ведь в наши дни здесь размещается Французский институт. Другой бывший постоялый двор, Хан-ар-Руз, стоит совсем рядом. В него можно заглянуть и увидеть, что ныне он используется местными рабочими как мастерская и склад.

Я вошёл в Старый Город через ворота Баб-ас-Сарай (باب السراي) и тут же оказался на одноимённой площади. С одной её стороны стоит мечеть с минаретом. Есть рестораны или кафе с террасой. На фасадах были развешаны транспаранты и плакаты в поддержку Палестины, портреты Ясира Арафата, Махмуда Аббаса и прочих лидеров палестинских движений.

Облик Сайды разительно отличался от всего, что я видел в жизни, включая Бейрут. Это был намного более восточный по образу жизни город. Но самое замечательное ждало впереди. Я направился в проход слева от мечети и скоро оказался в совершенно сказочных улочках и переулочках. То были скорее не улочки, а коридоры, ходы под зданиями. Кое-где сверху были отверстия, через них заходил дневной свет. Порою свисала зелёная растительность, уподобляя эти места горным пещерам.

Некоторые ходы заканчивались тупиками, внутренними дворами жилищ. Другие давали доступ к магазинам, там же работали плотники и прочие мастера. Рано или поздно я вынырнул на открытую, более широкую улицу. Эта улица и примыкающие к ней пути пребывали в постоянном размеренном движении восточного базара. Овощи, фрукты и другие съестные продукты продавались с прилавков и тележек. Были магазины одежды, пряностей, инструментов, всего, что нужно в хозяйстве. Здесь я купил мыла и специй, которых меня просили привезти знакомые.

Базар снова ушёл в крытые коридоры. В Сайде немало мечетей и церквей, но отсюда, из лабиринта улиц-пещер, их совершенно не видно. Двери зданий, признанных достопримечательностями, выдают лишь закреплённые у них таблички. Так я наткнулся на Новые бани, или Аль-Хаммам-аль-Джедид (الحمام الجديد). Ныне они превращены в музей; также там выставлены картины британского художника, посвящённые Сидону-Сайде и самому историческому хаммаму османской эпохи. Сотрудники музея с радостью проводят экскурсии по залам, свет в которые просачивается сквозь узкие отверстия в сводах, выстроенные в различные звездообразные фигуры.

Я пошёл по улице, соединяющей две крепости Сайды — Морскую и Внутреннюю (القلعة البرية). У этого пути расположено мусульманское кладбище, а дальше — Музей мыла. Я обошёл Внутреннюю крепость, поднялся по улочке между домов и вскоре очутился в небольшом обустроенном парке.

Ошибкой было присесть отдохнуть на скамейке: меня окружила стайка задиристых детей, которые стали просить денег. Оттеснённый превосходящими силами противника из парка, я вспомнил ещё об одном своём плане на сей день.

Под Сайдой сохранились развалины большого храма-святилища финикийского бога Эшмуна (معبد أشمون). Как утверждается, он стал прообразом греческого Асклепия и римского Эскулапа, божеств здоровья. Путь в предместье, где находятся остатки святилища, занял около сорока минут. Проходил он по застроенным вдоль дороги окрестностям города. Идя по обочине, я наблюдал ниже, по левую руку, огороды, сады, вдали — большую мечеть, море, встречающееся с небом.

То, что осталось от храмового комплекса Эшмуна (считается, что он был заложен в VI в. до н. э.) — это ступени, колонны, мозаичные полы, стены с барельефами. Памятник истории соседствует с огородами. На сопредельном участке в тот день рабочие устанавливали солнечные батареи. Виднелись далёкие горы с частично обнажёнными серыми скалами ближе к вершинам. В храме бога здоровья можно было наконец дышать полной грудью, ведь воздух был заметно чище, чем загазованная атмосфера в городе.

Я вернулся в Сайду по той же дороге с умеренно оживлённым движением. У обочины я заметил памятный знак бойцам, погибшим в боях с израильскими интервентами в годы гражданской войны. Вообще здесь часто можно было видеть символику «Исламской группы», или «Аль-Джамаа-аль-Исламия» (الجماعة الإسلامية) в виде флагов, плакатов, прочих объектов пропаганды.

В Сайде я ещё заглянул в мечеть Аль-Баррани (جامع البرّاني) времён Фахруддина II (XVI—XVII вв.), погулял немного по улочкам. Там мне встретился мальчик, которого я раньше видел в сувенирной лавке, где он помогал своему отцу в работе. Он меня узнал, заговорил со мной, показал дверь своего дома (здесь же, среди сидонского лабиринта), рассказал, что их семья из Палестины. Потом проводил меня до остановки транспорта, откуда микроавтобус, брат-близнец утреннего, увёз меня обратно в Бейрут.

Со станции Кола я дошёл до гостиницы пешком. Позже вечером был выход на ужин. В ресторанчике на улице Хамра я встретил молодого туриста-поляка, с которым обменялся впечатлениями от Ливана.

О продолжении поездки — в части третьей

Немного оставалось до посадки на самолёт. Два выхода терминала 1 аэропорта Мадрида близко соседствовали. Люди ожидали сидя в креслах вдоль стен или стоя. Ещё не разделилась эта толпа на две части: тех, кто собирается в Бейрут, и тех, кто вот-вот отправится в Белград. Конечно, можно было судить по внешности каждого пассажира, но и этот признак не всегда был надёжным. Вопреки нашим представлениям об обитателях арабских стран, выходцы из Ливана не отличались особо смуглой кожей; скорее они походили на испанцев и могли бы затеряться среди народа этой северо-западной окраины Средиземноморья. Очевидно, это не касалось женщин в платках-хиджабах, однако таких было совсем не много.

В салоне самолёта звучал поток арабской речи, нередко смешиваясь с речью английской, реже с французской. Можно было сделать вывод, что многие пассажиры жили в западных странах, а сейчас летели к себе на родину, в Ливан. На свою родную землю или на родную землю отцов и матерей. Мои соседи по ряду оказались ливанцами, живущими в США. Это были мать и её сын-юноша, а где-то в другой части самолёта размещались и иные члены их семьи. Женщина разговорилась со мной и поведала, что её малая родина — исторический городок в Горном Ливане, в районе Шуф. Я изложил ей план своей поездки по Ливану, а в ответ получил ценные сведения о том, как устроены дела в Ливане, как работает транспорт, как вести себя в возможной трудной ситуации.

Безоблачным было небо под самолётом ливанской авиакомпании. Внизу синело море, проплывали очертания берегов европейского континента и островов. Валенсия с совершенными квадратами кварталов, под углом к береговой линии. Остров Майорка, Сардиния, затем берег Апеннинского полуострова, где узнавалась Неаполитанская бухта. Носок итальянского сапога. Греция: Пелопоннес, Аттика, хорошо была видна столица — Афины. Россыпь греческих островов, небольшой отрезок турецкого берега. После пролёта над Кипром засинела полоса моря. Самолёт стал снижаться и вдруг, без предупреждения, в иллюминатор ворвался вид Бейрута (بيروت): лес из многоэтажек, затем районы маленьких ободранных домишек. Перелёт окончен: самолёт сел на полосу аэропорта имени Рафика Аль-Харири.

Оформление визы и получение багажа… Каков же тот мир, что за стенами терминала? Окажется ли он «ближневосточной Швейцарией», самой вестернизированной арабской страной, где все поголовно говорят по-английски? Или же территорией, где правят радикальные группировки, где навсегда поселился политический и экономический упадок? Может, землёй, вдохновляющей поэтов и музыкантов?

Погода вне терминала была жаркой, но не слишком, голубело ясное небо. Чтобы следовать замыслу добраться пешком до центра Бейрута, мне пришлось на протяжении нескольких минут отбиваться от настойчивых таксистов, которые, конечно же, готовы были бороться за каждого клиента, ведь каждый клиент — это не менее 20 долларов заработка.

Следуя сохранённой на телефоне карте Бейрута, я пошагал вдоль широкого проспекта. Сразу же пришлось учиться переходить улицы с оживлённым движением в отсутствие пешеходных зебр, ходить по краю проезжей части, даже если дорога оборудована тротуаром: тротуары часто были заняты торговыми прилавками, стоящими машинами, мотоциклами, а то и перегорожены забором или бетонными барьерами.

Обоняние жаловалось на загазованность воздуха, слух находился под напором шума, рёва транспортного потока. Перед взором открывалась необычная картина: исполненная бедности, если судить по облику зданий, магазинов, части людей, но, в то же время, картина богатая образами, которые предстояло познать. Порою на краю широкой дороги взмывала ввысь куполами и минаретами красивая величественная мечеть. Во многих местах виднелись флаги и транспаранты религиозно-политических движений, из которых я распознал движение «‎Хезболла»‎ (حزب اللّه «‎партия Бога»‎).

Путь мой свернул на перпендикулярную дорогу, влево, навстречу морю. Со временем улица сузилась и углубилась в квартал маленьких, почти импровизированных домишек. На их крышах громоздились металлические ёмкости, печные трубы, антенны… Ближе к дороге сменяли друг друга автомобильные мастерские, прилавки с овощами и фруктами, хозяйственные магазины…

Движение сделалось ещё более хаотичным. Ездили своего рода «грузовые рикши». Проносились мотоциклы, один из них резко затормозил в полуметре от группы опрятно одетых молодых мусульманских женщин. Люди покупали древесный уголь у торговца. Среди всего этого резвились дети. Люди поглядывали порой на иностранца (меня), увешанного двумя рюкзаками. Некоторые приветствовали: «Хеллоу», иной говорил: «Добро пожаловать в Ливан!» Так же поступили и военные, охранявшие ворота какого-то своего объекта.

Вскоре улица выровнялась и пошла вдоль берега моря. Бедная застройка сменилась престижными многоэтажными домами. Слева внизу на сотни метров растянулся пляж Ар-Рамла-аль-Байда (переводится как «‎Белый песок»). По набережной гуляли семьи и группы друзей, ведь был приятный летний вечер, около шести часов. Повсюду можно было видеть людей с кальянами (по-здешнему «‎арджиле»). Над берегом расположился ряд ресторанов. Самым модным местом, конечно же, оказалась площадка, с которой открывается вид на живописную скалу Рауша (الروشة). Все путеводители упоминают её как важнейшую достопримечательность города. По разделённой на две части набережной проезжали, красуясь, свадебные открытые автомобили.

Мне удалось снять наличных в ливанских лирах в банкомате у набережной, так я смог купить бутылку воды в магазинчике. Помимо того, я уже удалился от побережья и шёл теперь в сторону улицы Хамра (شارع الحمراء). А это — западная часть центрального Бейрута.

В гостинице можно было отдохнуть и начать обрабатывать новые впечатления. Уже в темноте позднего вечера, перед сном, я прогулялся по улице Хамра, где разыгрывался красочный, хотя не столь шумный ночной досуг местных жителей.

***

Настало утро воскресенья — самое время выбраться на первое знакомство с историческим центром Бейрута. Объёмного восточного завтрака, казалось, хватит, чтобы протянуть весь день без перекуса. Хамра около девяти часов была малолюдна. На перекрёстках ненавязчиво зазывали таксисты. За участком улицы, где много магазинов и кафе, последовал отрезок, занятый официальными учреждениями и банками, хотя также там есть церкви, мечеть и даже армянский университет, размещённый в старинном дворце.

Можно бы было следовать так до самого сердца Бейрута — квартала у площади Шухада (Мучеников) и до важнейших святынь основных конфессий страны. Этот кратчайший путь, однако, оказался перерезан армейским блок-постом. Добраться до окрестностей площади Шухада можно было в обход, например, свернув влево, по улице, которая имеет незначительный уклон вниз. Там стоит маронитская церковь Святого Ильи (مار إلياس). По одной из боковых улиц можно было подойти к небольшой мечети Эмира Мунзира (جامع الأمير منذر Аль-Амир-Мунзир). Несколько дней спустя путь к ней также будет закрыт. Сегодня же можно было постоять под её минаретом, но дальше — к знаменитой часовой башне, что проглядывала в проём улицы, одному из символов Бейрута, доступ был однозначно запрещён.

Центральные кварталы, окружающие правительственный дворец, перекрыли из-за многолюдных протестов, не раз охватывавших центр столицы. По крайней мере, так это объясняли мне местные несколько дней спустя.

Через дорогу от «‎запретной зоны» раскинулся целый торгово-развлекательный городок Асуак-Бейрут (أسواق بيروت). Там же сохранилось маленькое сооружение с куполом — всё, что осталось от здания времён государства мамлюков. Глядя с противоположной стороны улицы в сторону «‎запретной зоны», можно созерцать мечеть Аль-Умари-аль-Кабир (الجامع العمري الكبير). Полукруглые апсиды выдают прошлое здания как романской церкви, воздвигнутой крестоносцами в конце XII века. Переулок, запертый ещё одним блок-постом, отделяет эту мечеть от другой — Эмира Мансура Ассафа (جامع الأمير منصور عساف Аль-Амир-Мансур-Ассаф) конца XVI века. В неё мне удалось зайти, более того, ответственный за мечеть любезно предложил мне угоститься пакетом сока и печеньем.

Пройдя чуть дальше с этого места, путник очутится на краю огромной площади Шухада (ساحة الشهداء). Её название переводится как «‎площадь Мучеников». В честь ливанско-сирийских патриотов, казнённых османскими властями в 1916 году (то есть в преддверии краха самой Османской империи) получила она своё название. Читал я, что её переименовали в площадь Хуррийя (что значит Свободы) после убийства бывшего премьер-министра Рафика Аль-Харири, но, по моему впечатлению, предыдущее её название более на слуху и в ходу. Вышел на площадь и я. Теперь во всей монументальности предстала мечеть Мухаммада Амина (جامع محمد الأمين). Хотя мечеть с таким именем существовала здесь и раньше, её современное, огромное здание заложил тот же Рафик Аль-Харири уже в начале двадцать первого века.

От мечети виден православный собор Святого Георгия (كاتدرائية القديس جاورجيوس), заточённый в глубине запретного квартала. Его от наблюдателя отделяет урочище с античными руинами. В современном виде собор воздвигли в конце XVIII века, однако ещё со времён Римской империи на том месте были церкви. Совсем рядом с мечетью Мухаммада Амина устремляет ввысь башню с крестом другой собор Святого Георгия (كاتدرائية مار جرجس). Он построен в конце XIX века и принадлежит иной христианской конфессии — маронитам. Эта старинная христианская община уже много веков пребывает в союзе с Ватиканом. Близость к католической церкви выражается внешне в архитектуре собора: он напоминает западноевропейский неоклассический храм.

Перекрытые кварталы можно было обойти вокруг. В таком случае путник проходил вдоль небольшого сада и лицезрел развалины римских терм. Над местностью возвышался Сарай — правительственный дворец. Лестница, ведущая к нему, была преграждена спиралями колючей проволоки. Вверху ещё виднелась башня с часами. Стекло, которое прикрывало циферблат, было разбито.

Между тем, на улицах всё ещё было малолюдно. То ли причиной сему воскресенье, то ли в этом районе никогда не бывает много пешеходов — но такой вид Бейрута никак не соответствовал представлениям о крупной ближневосточной столице.

От мечети Эмира Ассафа улицы стремились, понемногу спускаясь, к берегу моря. В этих кварталах были заметны следы, оставленные ужасным взрывом в порту в августе 2020 года. Особенно яркие свидетели упадка — кафе и бары на нижних этажах, опустошённые, с выбитыми стёклами, вывороченными светильниками на потолках. Повреждения, впрочем, были заметны и в других частях зданий, как жилых, так и торговых. Город продолжал заживлять свои раны.

Дабы выйти на набережную, необходимо пересечь, идя по дорожке, поросший травой и кустами пустырь. По набережной гуляли люди, любуясь видом на море, занимались спортом, принимали на ходу солнечные ванны. В потоке людей я дошёл до излюбленного места досуга горожан — бухты Зейтуна (الزيتونة), имя которой значит по-арабски «‎оливковое дерево» или «‎маслина». В бухте пришвартованы белые блестящие яхты, на её набережной работают престижные рестораны, а над бухтой нависают современные многоэтажные здания, почти небоскрёбы.

Обойдя бухту, я развернулся и пошёл в обратном направлении. Но теперь, вместо того, чтобы следовать по набережной, я спустился ближе к морю. Там выстроено длинное бетонное сооружение, идущее вдоль берега. На полукруглых выступах бетонной полосы стояли рыбаки с удочками. Морская вода заходила под бетонную полосу, и порою волны обдавали прохожих брызгами как со стороны моря, так и из щели между сооружением и берегом.

Море благодатно синело, пестрело волнами. Гуляли люди. Кроме лиц типичной ближневосточной внешности, нередко встречались представители (почти всегда женщины) африканских народов и стран Юго-Восточной Азии. Вдалеке то ли стояли, то ли двигались суда. Намного дальше возвышалась гористая суша. С конца дамбы открывался вид на порт Бейрута: лес портовых кранов и полуразрушенное зернохранилище. Где-то на тех просторах и случился смертоносный взрыв два года назад.

***

Перед тем, как окончить эту первую часть очерка о Ливане, хочу отметить некоторые особенности денежного обращения в этой средиземноморской стране. Во-первых, в Ливане ходят две валюты: ливанская лира и американский доллар. Даже банкоматы выдают наличные в обеих. Активно работают обменные пункты. Вторая особенность (скорее — несчастье для жителей страны) — это неустойчивость ливанской лиры. Если в 2019 году американский доллар можно было купить за 1500 лир, то в дни моей поездки (во второй половине июля 2022 года) цена американской денежной единицы едва не достигала 30 тысяч лир. Ради справедливости замечу, что за моё пребывание в стране скачков курса не было.

Третья особенность связана с использованием банковских карт. Не знаю, какая часть магазинов принимает оплату картой, однако по моим впечатлениям и по моему опыту, намного надёжнее иметь наличные: ими пользуются повсеместно. Лично я оплатил в долларах лишь услуги гостиницы, а во всём остальном расплачивался ливанскими лирами.

Банкоматы далеко не всех банков принимали мою (выпущенную в Европе) карту VISA. Попробовав несколько сетей банкоматов, я нашёл одно-единственное учреждение, чьи банкоматы без проблем выдавали мне как доллары, так и лиры.

Примерно таким был мой первый, а оттого и довольно поверхностный, взгляд на новую для меня страну. Приглашаю читателя в следующую часть рассказа. Она начнётся точно с того же места и с того же часа, в которые занесла нас часть первая.

Перейти ко второй части

Я шёл из центра Сарагосы в направлении вокзала Делисиас, это было субботним утром незадолго до рассвета. Воздух был по-зимнему прохладен, около нуля градусов. Я прошёл мимо Альхаферии, дворца, ныне отведённого правительству автономного сообщества Арагон. Да, сегодня это резиденция правительства, но в основе здания — дворец мусульманского правителя Сарагосы Ахмада аль-Муктадира, построенный в XI веке. На подходе к огромному сарагосскому вокзалу Делисиас есть декоративные водоёмы. Этим утром они были некрепко скованы коркой льда.

Автобус вывез нас, пассажиров, из-под крыши вокзала под купол уже светлого голубого неба. Назначением этой транспортной линии был город Хака в провинции Уэска, известный центр горнолыжного туризма Испании. Целью же моей поездки была Уэска — город, центр одноимённой провинции. Я ехал не кататься на лыжах, а всего лишь провести два дня в Уэске, там, где ровная долина Эбро вот-вот собирается перейти в склоны Пиренейских гор.

Путь по автомагистрали занимает около часа, в течение которого в окнах мелькают то равнины, поля, покрывающиеся нежной зеленью побегов, то изъеденные эрозией холмы. Где-то на полпути с левой стороны проплыл городок Альмудевар, что находится под надзором своей полуразрушенной крепости. И — наконец — Уэска.

День первый. По городу

Всё таким же бодрящим и леденящим был воздух, хотя утреннее солнце понемногу перемогало холод. Не будучи слишком суровой, зима не хотела отступать отсюда. В ходе этих двух дней в Уэске мне то и дело втречались знаки её присутствия: белые островки в тенистых уголках, куда не попадали лучи солнца, как бы ни старалась наша звезда осветить их и нагреть. Сначала я думал, что это снег, однако оказалось, что нет — это многочисленные кристаллики льда, вероятно, образовавшиеся от многократного таяния и замерзания воды.

От автостанции я шагал к историческому центру города. Мне встречалось очень мало прохожих. Город не спешил приходить в движение. Я наконец оказался на прямоугольной площади Лопес Альюэ (plaza de López Allué), окружённой фасадами нежно-розового цвета. Там я взял план города в туристическом офисе.

Один из старейших памятников Уэски — монастырь Святого Петра — Сан-Педро-эль-Вьехо (San Pedro el Viejo). «Эль-Вьехо» («Старый») — прозвище, коего он удостоился ввиду своего старинного происхождения. Утверждают, что в нём никогда не прекращалась христианская жизнь, даже в годы исламского владычества. После того, как христианские правители отвоевали город у мусульман, монастырь был передан под контроль французского аббатства Сен-Понс, а старые христиане потеряли управление над ним. Тогда же на месте вестготской церкви была возведена ныне стоящая романская, а также башня, которую мы видим здесь по сей день.

В церкви на части стен сохранилась цветная роспись — благодаря ей можно представить, как выглядело это святое место в Средневековье, в годы своего подъёма. Внутренний двор монастыря привлекает внимание наивной романской скульптурой, что оживляет капители колонн. Из этого же внутреннего двора можно пройти в капеллу Сан-Бартоломе, усыпальницу арагонских королей, правивших в XII веке. Останки Рамиро II были изначально захоронены здесь, а тело другого выдающегося короля, Альфонсо I Воителя, века спустя после его смерти перенесли сюда из монастыря Монтеарагон. О том монастыре, когда-то важном, а в наши дни заброшенном месте мы ещё поговорим в настоящем очерке.

Площадь перед монастырём Сан-Педро-эль-Вьехо погружена в спокойствие, малолюдна. Полуразрушенное здание напротив монастыря притягивает взор, как любое свидетельство прошлого, окрашенное грустным оттенком запустения.

Продолжив подъём по улочке, я оказался под собором Уэски. Роскошный фасад собора и его колокольня гордо возвышаются над узенькой площадью с растущими на ней вечнозелёными деревьями. Напротив главного храма поднимается полотно фасада городской управы. Купив билет, захожу в музей собора Уэски. Картины, скульптура, утварь… По лестнице поднимаюсь на площадку, где воссоздан хор собора с привычными для хоров деревянными резными креслами и стенками.

Далее передо мною предстали алебастровые скульптурные украшения, перевезённые сюда из того самого монастыря Монтеарагон, о котором я обещал упомянуть здесь немного позже. Пройдя дальше, я осмотрел остатки романского внутреннего двора, а также зал «Танто-Монта» (Tanto Monta). «Танто-Монта» — девиз арагонского короля Фердинанда, мужа Изабеллы Кастильской (XVI в.). Зал же представляет собой большое помещение с деревянным украшением потолка стиля мудехар, где, собственно, и выведен много раз девиз Фердинанда. Между музеем собора и залом «Танто-Монта» есть открытая площадка, на которой я смог согреться на солнышке, сняв ненавистную маску с лица.

Потом я вошёл через романский портал в основное помещение собора Уэски. Кроме меня там находились две девушки. Они не без интереса осматривали собор и снимали автопортреты-селфи. Больше никого. Я прямиком пошагал к двери, дающей доступ в колокольню собора.

По винтовой лестнице я достиг промежуточного этажа, на котором выставлены часовые механизмы, когда-то мерившие время здесь, в соборе Уэски, и ещё в какой-то церкви поблизости. Последние пролёты лестницы особенно узки: с рюкзаком за спиной и фотоаппаратом на груди приходилось чуть ли не протискиваться меж каменных стен.

На самом верху колокольни — плоская крыша, образующая круглую смотровую площадку. Отсюда виден весь город. Сперва я отыскал башню Сан-Педро-эль-Вьехо, посещённого мною какой-то час назад. Руководствуясь картой, отыскал церкви Санто-Доминго и Сан-Лоренсо. Даже без карты различил я восьмиугольное здание королевского дворца, где в Средние Века также работал университет Уэски. Ныне же там располагается городской музей. Ещё виднелись высоченные деревья парка Мигеля Сервета; за ним на холме стоит церковь Святого Георгия. Почти со всех сторон город окружён равниной, а с севера возвышается пиренейская горная цепь. Мелкие снежные пятна покрывали некоторые вершины. Между Пиренеями и Уэской протянулась низенькая гдяда из обмытых и обветренных тысячелетиями рыхлых пород.

На одной-то из вершин этой гряды и взгромоздился дважды упомянутый мною замок-монастырь Монтеарагон. Туда я пойду завтра. Намного ближе, в нижней части показывалась круглая арена бычьих боёв. Последнее зрелище, привлекшее внимание, развернулось на плоской крыше одного из зданий внизу, в городе. Облачённая в чёрное монахиня ходила взад-вперёд вдоль крыши. Поворачиваясь, дабы пойти в обратную сторону, она считывала что-то с листа бумаги, должно быть, какую-то свою молитву. Спустившись по той же винтовой лестнице в собор, я осмотрел его капеллы и иконостас, снова-таки алебастровый.

Без обеда никак, а если обедать — так именно сейчас. После обеда я решил сходить к церкви Сан-Хорхе на вершине одноимённого холма. Выйдя из исторического центра, немного постояв на солнце на площади Наварры, я переместился в тень высоченных сосен парка Мигеля Сервета (parque Miguel Servet). Там стоит скульптура в виде двух бумажных голубей работы Рамона Асина (Ramón Acín) — это символ борьбы за мир и право на счастливое детство. В парке есть пруд с водоплавающими птицами. Я постоял минутку, глядя то на пернатых, то на прислонившихся к ограде и тоже созерцающих птиц людей. Многие были с детьми и почти все — в никак не сходящих с арены истории «медицинских» масках.

Я шёл к холму Сан-Хорхе по почти пустой улице, мне встретилась лишь подростковая волейбольная команда, которую я обогнал по тротуару. Юные спортсмены и спортсменки направлялись в спортивный центр у самого подножия холма. От церкви Святого Георгия (Сан-Хорхе, ermita de San Jorge) открывается вид на старую Уэску. Город лежит на возвышенности с очень пологими склонами и венчается собором. Современные многоэтажные дома разбавляют и заслоняют картину средневековой старины.

Я сошёл с холма и вновь пошёл в сторону старого города. В этот раз, вместо того, чтобы сразу подниматься по наклонным улочкам, я обогнул овальный по форме центр города слева. У церкви и монастыря Святого Михаила (Сан-Мигель, San Miguel) я прошёл по мосту над рекой Исуэла. Покатые камни в стороне от быстрого потока воды всё ещё были покрыты льдом.

Я приблизился к единственной сохранившейся в Уэске крепостной башне. У этого памятника исламской эпохи начинается дорожка, проложенная над развалинами городской стены. Было видно, как вечерняя тень уже накрыла футбольное поле внизу. С тротуара выше по уровню люди наблюдали за игрой на нём юношеских команд. Фоном схватке служили освещённые вечерним солнцем Пиренеи.

Далее я неспешно взошёл в верхнюю часть города, а точнее к городскому историческому музею. Это восьмиугольное здание, приютившее в XVII веке университет Уэски. Оно пристроено к башне-дворцу арагонских королей. В дворце можно осмотреть два старинных каменных зала — зал Доньи Петронилы (sala de Doña Petronila) и так называемый Зал Колокола (sala de la Campana de Huesca). С последним связана местная историческая легенда.

Король Арагона Рамиро II, бывший епископ (оттого его прозвали Монахом), якобы не был уважаем феодалами, которые считали его слишком мягким и потому неспособным править. Когда стало невозможно терпеть столь пренебрежительное отношение, король решил навести порядок силой, а также хитростью. Он пригласил крупнейших феодалов в свой дворец, а предлогом было посоветоваться насчёт намерения отлить огромный колокол, звон которого должен был разноситься по всему королевству. Аристократы собрались у входа в королевский зал, а служилые люди принялись вызывать их к монарху одного за другим. Как только надменный, напыщенный сеньор входил в покои короля, его глаза видели ужасную картину: на полу валялись отсечённые головы, стояли лужи крови. Но недолго наблюдал сеньор всё это: его голову также отрубал острый меч. Так погибли все непокорные, а король преодолел смуту, укрепил своё правление.

По мнению учёных, сия легенда не основана на истине, некоторые историки утверждают, что вымышленная жестокая казнь королём своих строптивых подданных — это подражание классическим греческим сюжетам, явление, столь распространённое в средневековье. Так это или иначе, народная молва связала изложенное предание с одним из залов дворца, и ныне его может посетить любой турист.

***

Первую часть сего очерка я написал в середине февраля, но окончание работы отложил из-за нехватки времени. Дописывать привелось уже в середине апреля 2022 года. За два месяца не просто много воды утекло — мир перевернулся с ног на голову, в сей раз ударившись головой о землю сильнее, чем когда бы то ни было в последние несколько десятилетий. 24 февраля полчища фашиста Путина вторглись в мою родную страну и с того дня сеют смерть, разрушение, а бешенство их усиливается с каждым часом. Города Донбасса, Харьков, предместья Киева без никакой вины впервые с 1945 года превратились в груду развалин. Не знаю, уместно ли теперь, будучи далеко, совершать поездки, смотреть красивые места, писать очерки… Но всё же я продолжу.

День второй. Поход на Монтеарагон

Несмотря ни на что, после ночи всегда настаёт утро. Тем воскресеньем оно было чуть теплее, чем в субботу. Забрав вещи из гостиницы, я отправился в поход, целью которого были развалины замка-монастыря Монтеарагон (Montearagón). Находятся они в десятке километров от центра Уэски.

Церковь Святого Доминика и Святого Мартина (iglesia de Santo Domingo y San Martín) наполнялась стариками. Они шли на воскресную службу, а мне необходимо было искать, где бы позавтракать. Зашёл в кафе на проспекте Рамона и Кахаля. За барной стойкой работала девушка-китаянка. В этот утренний час в кафе заседали местные жители, в основном мужчины средне-старшего возраста. Один дед уселся со мной за стол и стал уж очень неразборчиво говорить. Да и разбирать там было нечего: мысли его путались, сплетались в петли; очевидно, он страдал нейродегенеративным расстройством. В руке у него был стакан с красной жидкостью — может быть, благодаря ей дед находился в хорошем настроении, просто сыпал шутками. Наконец я доел завтрак и вырвался из плена этого говорливого подвыпившего мужичка.

Пройдя через зону больших заводских цехов, я оказался там, где начинается полевая тропа на село Кисена (Quicena). Ближе к Кисене тропа загибается вправо, пересекает узенькую речку. Русло речки обступает роща. Я сошёл с тропы, совсем немного углубясь в рощу, набрёл на остатки древнеримского акведука. Он короткий — всего несколько арок — и совсем низенький — римляне подняли его ровно настолько, чтобы пересечь пойму речки, обеспечив ток воды сверху по жёлобу.

В роще пели птицы, зовя весну. Вокруг раскинулись поля. Мелиорационные каналы-асекии пересекали их, как повелось с незапамятных времён. Я вышел на главную площадь Кисены, запрокинув голову, рассматривал местную церковь. На выходе из села дорога пустилась в некрутой подъём. Вскоре я вышел на холм, поросший привычными в засушливом климате травами. Внизу осталась роща с голыми пока ещё ветвями. С другой стороны — овраг-трещина причудливых форм, затем ещё холмы, уставленные вечнозелёными каменными дубами. Совсем близко возвышался монастырь, но выше него возносились Пиренеи.

К сожалению, сам замок-монастырь оказался закрыт на реконструкцию. Но от его стен простирался вид на равнинную Уэску, а также на соседние вершины этой хрупкой, потихоньку объедаемой ветром и водой гряды.

Вдоль гряды я и отправился, вверх-вниз, вверх-вниз и ещё несколько раз так же. По бугристой потресканной тропе два или три раза проносились группы мотоциклистов-экстремалов. Слева по-прежнему виднелась Уэска, медленно-медленно её силуэты, приближаясь, слегка росли в размерах. Справа — долина реки Флюмен, вдалеке — Пиренеи. В их высоком хребте есть участок, напоминающий огромные ворота. Но это далеко, а прямо здесь красиво и гармонично смотрелись лужайки с островками красноватой травы и зелёными блестящими кронами каменных дубов.

Вот и всё. Как и другие походы и поездки, эта подходила к концу: я спустился по склону, вернулся в Уэску, пообедал. Ещё часок погулял по улицам города, наслаждаясь солнечным днём. Затем — на автобус и обратно в Сарагосу.

В 2022 году на 17 апреля выпала католическая Пасха, а это значит, что было пять праздничных дней — с 14 по 18 число. Утром в четверг автобус повёз меня в Мадрид. Запомнилась мне картина громады из густых сахарно-ватных туч, ложившихся своим животом на плоскогорье в провинции Бургос.

Далее по пути небо прояснилось, ясная погода была и в самой испанской столице. Хотя насладиться мадридским солнцем мне едва ли удалось. Перед выходом из автобуса я заглянул на страницу авиакомпании, самолётом которой мне предстояло лететь в Польшу. О нет! — на записи о перелёте стояла зловещая красная метка: рейс отменён! Ища выход из неприятного положения, я несколько раз обновлял страницу, но тоскливая, разочаровывающая надпись не исчезала.

Со стороны столиков закусочной на станции «Авенида-де-Америка» ко мне подошла какая-то не вполне здорового вида женщина в грязной маске. Она внезапно… попросила меня убраться с места, на котором я стоял, погружённый в электронный поиск. Дело в том, что в помещение станции проник запах табачного дыма, а этой несчастной показалось, что он может исходить от меня с моим телефоном.

Чудес не бывает: отменён — значит отменён… Я принялся отказываться от брони жилья и от железнодорожных билетов по Польше. Как только всё было сделано и оставалось лишь сдать обратный билет на самолёт и думать над «планом Б», на странице авиакомпании сняли сообщение об отмене рейса! Я кинулся заново бронировать гостиницы и покупать билеты польских железных дорог. Между тем подошла пора ехать в аэропорт.

В очереди на мой рейс украинская и русская речь слышалась чуть ли не чаще, чем польская. Впрочем, на сиденьях рядом со мной разместились настоящие поляки — крепкие пузатые дядьки в футболках какой-то спортивной команды, в весёлом расположении духа и самую малость подвыпившие. Вели они себя, однако, крайне вежливо. Ближе к концу перелёта один из них даже угостил шоколадкой нас, своих соседей.

Модлин и Варшава

В аэропорту Модлина бросились в глаза две вещи: полное отсутствие масочного режима и обилие надписей на украинском языке. Было много посланий с поддержкой Украине в эти трудные времена, а также информация о том, куда обращаться украинским беженцам за помощью. Погода оказалась неожиданно тёплой, а среди неба светила луна.

Между Модлином и его аэропортом курсирует автобус-челнок, однако ждать нужно было целый час, до одиннадцати вечера. Поэтому я отправился в городок пешком. По дороге видел военное кладбище, несколько памятников, а также военный музей с танками, пушками и самолётами. Это объясняется соседством Модлинской крепости, бои за которую в годы Польского восстания и двух мировых войн вписали имя Модлина в историю страны.

Я отыскал здание железнодорожной станции Модлин, где также размещается хостел. Сотрудник хостела, принявший меня, оказывается, когда-то жил в Испании и до сих пор весьма хорошо говорит по-испански. Ночью по железнодорожным путям с грохотом проносились товарные составы, но всё же я неплохо поспал 4-5 часов.

В начале седьмого утра пятницы я дождался пригородного поезда из Модлина в Варшаву. Погода слегка испортилась: стало пасмурно, капал слабенький дождь. Я позавтракал на станции «Варшава Центральная», а покинув её, увидел перед собой варшавский дворец культуры, известное высотное здание сталинского стиля. Ныне его окружает большое число современных небоскрёбов самых разных форм.

Цвета украинского флага, социальная реклама для беженцев виднелись повсюду, на варшавских трамваях вместе с польскими развевались сине-жёлтые флажки. Вдоль широких проспектов, под всё моросящим дождём я проделал путь до станции «Варшава Гданьская». На том вокзале я сел на современный скоростной поезд «Интерсити» до города Люблина. Салон поезда был заполнен — преимущественно молодыми людьми. После двух часов пути и нескольких остановок поезд стал вдоль перрона люблинского вокзала.

Люблин

Люблин (Lublin) — центр Люблинского воеводства, город с населением в 340 тысяч человек. Он дал имя важнейшему историческому событию — Люблинской унии 1569 года, объединению Королевства Польского и Великого Княжества Литовского в единое средневековое государство под названием Речь Посполитая.

Пассажир, выходящий из здания станции «Люблин Главный», попадает в шумный район с оживлённым автомобильным движением. По этим людным улицам необходимо дойти до моста через реку Быстжица. На том её берегу, собственно, начинается историческая часть города. Улица Замойская, поволе идя на подъём, ведёт нас к ядру средневекового Люблина, к его старейшим костёлам, домам-каменицам и замку. Именно тот клочок земли был когда-то под защитой крепостных стен, от которых и по сей день остались кое-какие следы.

Пока же мы восходим по продолжению Замойской, улице Стефана Вышиньского, у нас есть возможность порассматривать вывески: старомодные и современные; дома: какие-то ухоженные, но многие — облупившиеся или даже заброшенные. Жилые дома прошедших веков здесь заметно отличаются по архитектуре и украшению от виденного мною в иных местах. Не знаю, собственный ли это стиль города Люблина, Польши или Центральной Европы в целом.

Рано или поздно мы видим перед собой большое здание люблинской архикафедры — собора Святых Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова (Archikatedra św. Jana Chrzciciela i św. Jana Ewangelisty), а вблизи него возвышается стройная Тринитарская башня (Wieża Trynitarska), нижний ярус которой играет роль ворот в Старый Город (Stare Miasto). Перед костёлом и башней раскинулась площадь, занятая автомобильной парковкой.

Костёл-архикафедра стиля барокко стал первым памятником, что я посетил. В правом нефе выстроилась очередь из прихожан. Оказывается — очередь на исповедь. Примечательно, что священник сидел не в отдельной будке, а просто на стуле, приближая ухо к небольшой стойке-решётке, разделяющей его и очередного верующего.

Довольно пройти через Тринитарские ворота — и Люблин тут же выставит перед нами свою самую нарядную, парадную сторону. Сквозь прорезь улицы показываются облупленные, но не теряющие от этого изящества фасады. Однако, прежде чем пойти дальше, обратим внимание на камень, лежащий у угла здания слева. По люблинской легенде, он проклят и уже принёс много несчастий людям, когда те пытались использовать его в строительстве. Современного туриста о зловещем «свойстве» камня предупреждает табличка — не знаю, насколько шутливая, а насколько серьёзная.

По улице, что начинается просто перед нами, очень скоро приходим на площадь Рынек (Rynek). Сюда сходятся все пути Старого Города. Посреди пространства стоит историческое здание Коронного Трибунала, а по сторонам квадрата площади выстроились нарядные фасады, расписанные или покрытые сграффито. Стоит сказать, что как в этом уголке, так и во всём Старом Городе нет туристического лоска: многие строения выглядят запущенными или вообще оставленными на произвол времени.

На площади Рынек в тот хмурый пятничный полдень была небольшая украинская ярмарка (впрочем, не покинула она площадь и в последующие дни), звучали, повторяясь, украинские песни. Всюду ощущалась солидарность поляков с восточными соседями, землю которых охватила невиданная беда. Также всюду встречались украинцы — разного возраста, причём преобладали женщины с детьми. Звучали разные говоры украинского языка, как и язык русский.

Обрезанный углом ближнего здания фасад костёла Святого Станислава увидел я справа. Католическая церковь, принадлежащая доминиканскому монастырю, — один из старейших и важнейших памятников Люблина. Я зашёл в костёл, осмотрел убранство и наблюдал верующих, молящихся в его спокойной в тот миг обстановке. Ранее здесь хранились реликвии Святого Креста, но в 1991 г. кто-то выкрал их из храма.

От костёла Святого Станислава я пошагал обратно к площади. На стене здания слева, в нижней её части был очень реалистичный рисунок. Небольшая собачка лает на нас, как бы выступая из стены. Рядом валяется оторванная голова, причём в чертах лица мы узнаём харю российского Z-диктатора Путина. Я принялся фотографировать произведение искусства, а в эту самую минуту ко мне приблизился старик. Он шёл тяжело, опираясь на две палки. Узнав, откуда я, он заговорил на неплохом русском языке. Попросил сопроводить его до церкви. По пути задал несколько вопросов (политических, связанных с обстановкой в Украине, и личных), затем пожелал удачи и исчез за массивной дверью костёла.

Площадь Рынек соединяется со следующей большой площадью двумя улицами. Одна из них полна ресторанов и магазинов, а другая — уже и спокойнее. Обоими путями человеческий поток перетекает ниже, на площадь По Фаже (plac Po Farze, т. е. Фарная). На ней отмечено положение когда-то стоявшего здесь храма («Фарного» костёла), представлен также макет этого ныне не существующего здания. Отсюда открывается вид на Люблинский замок, ведь тот немного удалён от Старого Города и стоит на другой возвышенности.

Я покинул площадь, вспоминающую пропавший костёл, чтобы направиться далее, вниз по живописной улице. Гродские ворота (Brama Grodzka) выпустили меня из средневекового ядра Люблина. Теперь вместе с другими людьми я брёл по мостику. Сзади — Старый Город, впереди — замок. Слева раскинулась большая овальная Замковая площадь. Справа — низменность, засаженная деревьями. Когда-то там был огромный пруд — Став Кролевски (Wielki Staw Królewski).

Вид замка ныне совсем не напоминает о его оборонительном прошлом. Скорее он выделяется причудливостью украшений на фасаде. С площадки перед замком вновь можно взглянуть на только что пройденный насквозь исторический центр. Справа внизу проходит оживлённая дорога — Аллеи Тысячелетия (Aleje Tysiąclecia). За дорогой видна совсем отличная жизнь. Большие рынки, магазины, заправки; стоящие посреди всего этого благородные здания позапрошлого века, современные гостиницы… Территория автостанции, уставленная автобусами разной величины. Этот клочок города с более суетливым ритмом жизни тоже привлекает внимание. Там же — белая, простых очертаний Спасо-Преображенская православная церковь. На холме — костёл Святого Николая.

Если обойти замок, можно увидеть, как Аллеи Тысячелетия впадают в круглую площадь с огромным развевающимся бело-красным флагом. На светофорах ждут фуры, грузовики, автобусы, легковушки… Тем временем пришла пора обедать и идти в хостел.

Побродив в поиске ресторана, я зашёл наконец в заведение с ближневосточной кухней в красивом дворике. Принимали посетителей, тем не менее, не ливанцы или египтяне, а женщина и мужчина — поляки. Они оказались очень радушными, и я немного поговорил с ними на дикой смеси польского, украинского и русского языков. В хостеле, устроенном в переоборудованной квартире, меня встретил его хозяин, тоже радушный. Его лицо напомнило мне поэта Маяковского.

Вечером я выбрался на новую прогулку. На Литовской площади (plac Litewski) видел обелиск в честь Люблинской унии Польши и Литвы 1569 года, памятник Юзефу Пилсудскому — главе восстановленной после Первой Мировой войны Польской Республики. От Литовской площади к средневековому центру ведёт широкая улица Краковское предместье (Krakowskie Przedmieście). Это любимое место досуга жителей и туристов, здесь в изобилии рестораны и закусочные. На этой улице я впервые увидел группу из пяти-шести человек в камуфляже — оказалось, американские военные. За своё пребывание в Люблине я три или четыре раза встречу американских военных на улицах.

Куда может привести улица Краковское предместье? Ответ незатейлив: к Краковским воротам (Brama Krakowska). Это один из остатков оборонительного комплекса Люблина, а теперь ещё и символ города. Глядим мы на ворота, стоя посреди площади Локетка, а по левую руку видим здание городской управы. К его колоннам прикреплён сине-жёлтый транспарант в поддержку Украины. Люди появляются из большого проёма в массивном кирпичном здании, коим являются Краковские ворота, другие люди в нём исчезают. Слева от ворот — магазинчик с зазывающей вывеской «Алкоголь» (туда я ещё зайду купить какой-нибудь сувенир через два дня, ведь этот магазин будет открыт и в Пасху).

Проходим сквозь ворота. Задрав голову, видим, как устроена башня, их венчающая. Вот мы снова в Старом Городе. Теперь повернём в тупичок справа. Там есть ещё одно свидетельство эпохи Средневековья — Полукруглая, или Готическая, башня (Baszta Półokrągła, Gotycka). Вернувшись к воротам, направляемся вглубь исторической части. Предсказуемо выходим на площадь Рынек.

Можно побродить по Старому Городу, позаглядывать в его переулки и дворики. Именно так сделал и я, хотя дальнейшей моей целью был район вне средневекового ядра. Я снова прошёл мимо замка, пересёк Аллеи Тысячелетия. В районе заправок, моек и супермаркетов, согласно карте, должно было располагаться старинное еврейское кладбище. Я обогнул холм, который оно занимает, но калитка оказалась закрыта: чтобы войти, как объяснялось на табличке, нужно было просить ключ в одной из гостиниц города.

Зато удалось заглянуть в костёл Богоматери Помощницы Христиан (Matki Bożej Wspomożenia Wiernych), принадлежащий салезианцам. Далее я буквально пошёл куда глаза глядят: стал подниматься по склону, и таким образом пришёл в жилой район времён соцлагеря. Здесь были здания в духе советских школ и детсадов, жилые многоэтажки также напоминали застройку в любом постсоветском городе. При этом здания были выкрашены в яркие цвета. Во дворах царил порядок и чистота, цвели деревья, а на иных начинали распускаться листья.

Вдоль Львовской улицы протянулась другая многоэтажка, а в пристройке к ней разместились магазины, фотостудия и ещё какие-то заведения. Впрочем, в этот день и в этот час все они были закрыты, кроме супермаркета одной очень распространённой в Польше сети. Там я купил кое-чего, чем позавтракать в следующие дни. Потом неспешно направился обратно в сторону исторического центра.

На площадке около одной из многоэтажек несколько подростков пили пиво (или курили что-то — уже не помню). Оттуда, сквозь безлистые кроны деревьев, открывался вид на крыши и башни Старого Люблина. Но намного лучшая панорама предстаёт перед взором, если подняться к костёлу Святого Николая (kościół św. Mikołaja) XVI-XVII веков. В том месте, как и около других католических церквей, в эту Страстную Пятницу царило оживление. Ещё не стемнело. С холма я разглядывал замок: на крыше его башни-донжона видны были люди. Старый Город протягивался правее, закрывая горизонт.

Я сошёл вниз и пересёк автовокзал. Там стояли автобусы, которые, судя по табличкам на них, прибыли из Павлограда, Винницы и ещё каких-то украинских городов или собирались туда отправиться. Тротуар был полон мечущихся туда-сюда людей. Стояли палатки, откуда выходили волонтёры и люди в форме территориальной обороны, чтобы помочь или что-то подсказать украинским переселенцам.

Когда я проходил по площади перед Архикафедрой, она была наводнена народом. Кто-то вещал через громкоговорители — наверное, это была проповедь в честь Страстной Пятницы. Пока я шагал к хостелу, стемнело окончательно и пошёл дождь. Настал час перекусить чем-нибудь из купленного в супермаркете и лечь спать.

***

Наутро (около восьми часов субботы) я пустился в пятикилометровый пеший переход с намерением притронуться к другой странице истории Люблина, странице грустной, трагической. Путь пролегал по длинному проспекту. По сравнению с прошлым вечером, заметно похолодало, серело небо, благо, не было дождя. В предпасхальную субботу, в этот утренний час, люди шли в здешние костёлы, отличающиеся авангардной архитектурой второй половины XX века.

Наконец по левую руку показалась ограда и постройки объекта, принадлежащего польской армии, а справа от проспекта протянулось огромное поле. Там чернели ряды небольших сооружений; центральная часть поля была обнесена высоким забором, а по периметру торчали сторожевые вышки. Весь тот простор был безлюден. Ближе к проспекту взгромоздилась глыба монумента.

Зловещие (особенно в такую пасмурную погоду) сооружения посреди поля — остатки бывшего концентрационного лагерь «Люблин» (нем. Konzentrationslager Lublin), более известного нам как «Майданек» (Majdanek) — по имени этой местности на окраине города. Здесь, как утверждается, в период немецко-фашистской оккупации (точнее, в 1941—1944 годах) побывали в заключении около 150 тысяч человек, 80 тысяч из них были казнены фашистами, причём больше половины из них — евреи.

Если огромный лагерь казался безлюдным, то к прилегающему кладбищу тянулись вереницы людей и машин: видно, эта суббота считается здесь поминальным днём. А я начал путь по полю Майданека. До этого я не бывал ни в одном концлагере, но, думаю, в наши дни особенно полезно видеть такие ужасные памятники, прислушиваться к рассказам о зверствах, совершённых здесь приспешниками Гитлера. Гитлера, который, похоже, не сгорел в аду, а совершил реинкарнацию в уродливое тело изверга, сидящего сейчас в московском кремле или где-то в бункере, пускающего ракеты по ни в чём не повинной соседней стране, посылающего оравы насильников и грабителей в её мирные города и сёла.

В те бараки, что первыми попадаются на пути посетителя Майданека, эсэсовцы загоняли новоприбывших, чтобы дезинфицировать их и их одежду. Здесь новые узники мылись под душем — трубы и ряды распылителей воды можно лицезреть на потолке барака. Тогда как все заключённые Майданека начинали здесь свой лагерный путь, многие из них заканчивали здесь своё земное существование. Именно в этой части лагеря были оборудованы газовые камеры — тесные каморки с отверстием в потолке, куда подводился угарный газ или отравляющее вещество «Циклон Б».

На улице во время моего посещения метался студёный ветер. Двери и стены бараков скрипели. Я прошёл по нескольким открытым баракам; в них организованы выставки фотографий, по которым можно судить о жизни Люблина под немецкой оккупацией. Сопровождающий текст даёт знать, где именно располагались органы оккупационной администрации, места принудительного труда и, конечно же, гетто, куда нацисты согнали еврейское население перед «окончательным решением еврейского вопроса». Хотя более всего иного впечатляет вид обуви последних узников Майданека, собранной в одном из бараков. Немцы конфисковали у узников всё имущество и пускали в ход даже мелочи. Обувь также отправлялась на нужды Рейха. Ту же, что мы видим в бараке, не успели отослать: как раз пришла Красная Армия, погнав немцев прочь из Люблина.

Доступны для посещения жилые бараки. Можно увидеть и скульптуру «Три орла», которую создали узники-поляки по распоряжению лагерной администрации с целью «украшения» территории. На дальнем краю лагеря торчит труба крематория. Зайдя внутрь этого здания, можно увидеть печи, где сжигались трупы убитых. Здесь возвышается ещё один монумент — Мавзолей, под которым покоятся останки, найденные в лагере в день его освобождения Красной Армией (а это случилось в июле 1944 года).

Солнце то блистало в просветы между тучами, согревая немного, то вновь скрывалось серостью. Я направился к выходу из музейного комплекса «Майданек», а покинув его, пошагал обратно в сторону центра Люблина.

***

Оставалось одно место в городе, куда обязательно нужно было заглянуть. Конечно же, это замок (Zamek Lubelski). Как и любой другой замок, этот на протяжении веков был твердыней, оборонительным сооружением. В годы Второй Мировой войны немцы устроили в нём тюрьму, а после их ухода тюрьму здесь разместил советский НКВД. Впрочем, скоро замок стал музеем. Можно посетить средневековую башню-донжон (wieża zamkowa, donżon) XIII или начала XIV века, подняться на неё, взглянуть с её верхушки на Люблин. Я, конечно же, возможностью воспользовался и, находясь вверху, долго разглядывал и фотографировал панораму города.

Сверху хорошо видна церковь (часовня) Святой Троицы (kaplica Trójcy Świętej) конца XIV века, тоже внутри замка. В ней стены расписаны в византийско-русском стиле (как будто в православной церкви). Именно в часовне была подписана Люблинская уния. Этот храм считается жемчужиной наследия Люблина, но — к огромному сожалению — я не смог его посетить, ведь он был закрыт в предпасхальные дни. Как не смог посетить ещё один музей, который хотел увидеть — Музей люблинской деревни (этот музей под открытым небом, конечно, не в замке, а вдалеке от центра города).

Спускаясь по винтовой лестнице донжона, я разговорился с пожилой парой. Я заметил их ещё на крыше, потому что они говорили по-русски, а сопровождал их молодой поляк. Пожилой гражданин разговаривал очень бойко, задавал вопросы польскому другу, сам комментировал увиденное — было ясно, что он хорошо образован и интересуется историей. Оказалось, что эти муж и жена из Киева, а сюда приехали к родственникам, убегая от войны. Мы с гражданином обменялись мнениями о военно-политической обстановке в нашей родной стране, затем пожали друг другу руку и пожелали удачи.

Я отправился обедать, после чего зашёл в православный Спасо-Преображенский собор (sobór Przemienienia Pańskiego). Это белое, без особых украшений здание XVII века. Внутреннее убранство — как в большинстве украинских церквей, с иконостасом, свечами, надписями на церковнославянском языке. Снаружи — памятные доски, выполненные на польском и русско-церковнославянском — в частности, посвящённые юбилею храма, тысячелетию крещения Руси, а также в честь князя Константина Острожского. В помещении церкви звучала польская, украинская, русская речь. По тому, как люди совершали крестное знамение, было видно, что среди них были как православные, так и католики.

Вечером я ещё раз отправился смотреть город. Среди прочего, я побродил по окрестностям Литовской площади, разглядывая величественные дворцовые постройки, такие, как дворец Чарторыйских (pałac Czartoryskich) XVII века.

Не могу не упомянуть об окрестностях замка — ещё одной части исторического центра Люблина. Этот квартал был разрушен в ходе Второй Мировой, ведь там преобладало еврейское население. Пала в те годы и люблинская синагога. Теперь, как я уже говорил, под замком вытянулся большой овал Замковой площади — а в прошлом там были дома и кипела жизнь. То же можно сказать и о берегах реки Чеховка, с обратной стороны подножия замка.

Память о гетто хранит улица Ковальская. Она выходит из Замковой площади и дугой огибает средневековый город, находясь ниже него по уровню. Оттуда по живописным улочкам можно подняться к площади Рынек или к бывшему Фарному костёлу. За моё пребывание не раз, не два и не три я проходил по улице Свентодуской, где выделяется красивый костёл Святого Иосифа (kościół św Józefa Oblubieńca Najświętszej Marii Panny).

Этой ночью, в канун праздника Воскресения Господня, особая атмосфера витала около церквей. Поблизости от костёла Святого Петра я наблюдал небольшую процессию из духовных лиц и простых верующих.

***

Согласно действующим нормам, для возвращения в Испанию я должен был пройти тест на ковид-19. В воскресенье, к тому же пасхальное, почти всё закрыто, включая медицинские лаборатории. Загодя, готовясь к поездке, я нашёл филиал одной из лабораторий, который работал в воскресенье. Правда, находится он далеко от центра. Я отправился туда пешком. Путь оказался приятным. Утром светило солнце, хотя некоторое время спустя небо вновь нахмурилось, а потому похолодало. Я наметил путь через живописные урочища местности Руры, превращённые в парк, отдушину для жителей многоэтажек. Есть там и небольшие садово-огородные участки. Весна украсила деревья цветами и молодыми листочками, пели птицы. На ветке что-то грызла белка, а сороки подлетали к ней с разных сторон, дразня.

Закончив свои дела, я вернулся в центр. Пересёк сад Саски, затем зашёл в индийский ресторан пообедать. Там со мной заговорил другой посетитель — как выяснилось, швед иранского происхождения. Вместе с маленьким сыном он также обедал в индийском заведении, которое расхваливал, называя лучшим рестораном мира. Между собой отец и сын общались по-польски. Как только отец начинал говорить с посторонними, ребёнок выражал недовольство — казалось, он хотел полного и неустанного внимания родителя к себе.

У меня оставался последний вечер, дабы вдоволь наглядеться на город. Кроме ещё одной прогулки по средневековой его части, я отправился по улице Школьной, а затем по Любартовской вверх по склону. Интересно было рассматривать дома с самобытными украшениями фасадов, заглядывать в дворы — ведь именно из духа, царящего в таких уголках, складывается дух всего города, его населения.

Мне показались забавными строения, встреченные более чем в одном дворе: двухэтажные, без окон, зато с рядами дверей на каждом этаже. Полагаю, что там размещаются кладовые, закреплённые за квартирами жилого дома.

Понемногу я дошагал до огромного здания бывшей еврейской иешивы (религиозного училища) постройки 1930-х годов. Недолго прослужила иешива евреям Люблина: грянула война, а с ней пришло почти полное уничтожение их общины. Ныне здание используется еврейскими организациями, здесь также есть гостиница и ресторан. На той же улице, но на противоположной стороне я заметил необычный дорожный знак: «Осторожно: ежи!»

Обратно, в этот раз на спуск, я отправился по улице Сероца. Слева видел маленькие домики и сады, справа — больницу. К больнице примыкает костёл Пророка Ильи (kościół św. Eliasza Proroka) XVIII века с кармелитским монастырём. В садике под церковью царило вечернее спокойствие. Снизу пространство замыкал печальный заброшенный дом.

Замок осветился оранжево-розовым светом, такие же лучи выхватили из Старого Города грани отдельных домов. Солнце близилось к горизонту, заодно пробиваясь сквозь тучи. По дороге в хостел я в очередной раз прошёл мимо костёла Обращения Святого Павла (kościół Nawrócenia św. Pawła), мысленно прощаясь с центром Люблина.

***

Тогда как прошлым вечером солнце боролось с тучами, отстаивая право освещать землю, этим утром оно победило окончательно, небо было ясным. Я шёл к железнодорожному вокзалу по границе большого парка. Слева за заправками, гаражами и промышленными строениями, вдоль края неба вытягивался Старый Люблин. Он светился в лучах недавно взошедшего солнца. Воздух по-прежнему оставался бодряще-холодным.

В купе поезда моими соседями были женщина, её двое детей (девочка побольше и мальчик поменьше), а также их большая белая собака. Более месяца назад они выехали из родной Одессы, опасаясь, что большая война придёт и туда. Теперь же, в этом купе, детям скоро стало скучно от дороги, так что они резвились и задирались друг с другом. За окном проплывали сёла, леса и поля. Помню, меня удивило, что в тех краях есть виноградники.

Вот снова Варшава. Я зашёл позавтракать, как и в самом начале, в кафе на Центральной станции. Среди прочих посетителей, я опять увидел группу американских военных в форме. Затем был часовой переезд до аэропорта Модлина, прохождение контроля безопасности в его крошечном терминале и вылет в Мадрид.

Добрую часть пути из Мадрида в Трухильо в окна автобуса с правой стороны виднелись горные цепи со слегка заснеженными вершинами. Под Мадридом погода была ясной, однако более-менее на въезде в автономное сообщество Экстремадура синее небо сменилось светло-серой завесой туч. От тумана горная цепь справа казалась почти прозрачной: не зная, что она там должна возвышаться, легко бы было вовсе её не заметить.

Заморосил дождь, сквозь его пелену проплывали каменные дубы или похожие на них деревья с округлыми кронами. Преодолены последние километры моей дороги — вдали показался город со старинными каменными зданиями: это непременно должен был быть Трухильо. Гора, царящая над городом и окрестными равнинами, словно срезалась белым лезвием тумана.

В этот раз я собирался гостить у друга, живущего неподалёку. Он подъехал в Трухильо на автомобиле, и мы встретились около ресторана, где я только вот позавтракал. Узкие улочки, коими никого в Испании не удивить, наконец открыли взору красоту и простор площади Майор (plaza Mayor). Площадь обступают аристократические дворцы эпохи Возрождения, богато украшенные и увешанные гербами старинных семейств. Выше над площадью стоят средневековые башни — там начинается укреплённое ядро города. Ещё выше — крепость, заложенная изначально арабами. Она дополняет третьим слоем великолепный вид с площади.

Если мы вновь взглянем на нижнюю полосу вида, внимание неизбежно перейдёт на конную скульптуру конкистадора Франсиско Писарро, уроженца Трухильо. Этот памятник не так стар: его изваял американский скульптор в XX веке. Фигура завоевателя Перу, на чьём шлеме развеваются словно на ветру ленты (или торчат рога?), прочно заняла своё место, без неё города уже не представить.

Как уже упоминалось, площадь Майор окружена дворцами могучих семейств прошедших веков. Это ядро города Нового времени, периода после Великих географических открытий. Есть у некоторых дворцов особенность: окна, балконы и двери, устроенные прямо в углу здания.

Мы зашли в церковь Святого Мартина (iglesia de San Martín), тоже глядящую фасадом на площадь Майор. Когда-то в давние времена вся небольшая местность вокруг называлась Окраиной Святого Мартина (Arrabal de San Martín). Я не бывал в Латинской Америке, но стиль внутреннего убранства церкви напомнил мне виденные по телевизору и на фотографиях примеры колониальной архитектуры. Это белёные стены, небольшое количество скульптуры, позолота, верхние галереи, с которых видно всё помещение…

После осмотра церкви мы направились в верхний, когда-то в прошлом окружённый стенами, город. По пути встречались частично сохранившиеся укреплённые жилища аристократических родов, что вплоть до времён Фердинанда и Изабеллы вершили судьбы Трухильо. Подъём неизбежно приводит к стенам крепости. Стены, которые мы видим сейчас, были сложены при христианских правителях после Реконкисты. Тем не менее, в основе лежит арабское укрепление. Из внутреннего двора можно спуститься в подземелье, занятое хранилищем дождевой воды (альхибе) времён исламского Аль-Андалуса. По стенам крепости можно пройтись. При этом взгляду будут доступны впечатляющие виды на Трухильо, на обширные равнины вокруг. В день моего посещения видимость была на милости тумана и мелкого дождя, и те порою позволяли рассмотреть дали, а в иные минуты совсем скрывали их белым заслоном.

В верхнем городе тоже немало аристократических домов и дворцов. Здесь же стоят жилища семейств Писарро и другого исследователя Америки — Орельяны. Открыты для посещения руины старинного монастыря Ла-Кория (Convento de La Coria). В стенах его действует выставка культурного наследия и искусства Латинской Америки. Здесь же неподалёку возносятся две башни церкви Святой Марии (Iglesia de Santa María la Mayor). Одну из колоколен, романского стиля, разобрали во второй половине XIX века, однако в веке двадцатом она вновь увенчала собою храм. Реконструкция сооружения не обошлась без скандала. Дело в том, что местный каменотёс украсил одну из капителей эмблемой своей любимой футбольной команды — «‎Атлетика» из Бильбао. Результат самоуправства мастера и сегодня может увидеть внимательный турист, обшарив глазом верхнюю часть романской башни.

Спустясь ниже, видим резервуар с застойной водой. Это так называемая Ла-Альберка (La Alberca). Как гласят путеводители, резервуар мог принадлежать в далёком прошлом римским баням-термам. Мы погуляли немного под мелкими каплями дождя среди старинных каменных стен, затем пришло время спуститься обратно к площади Майор, а потом ещё ниже, в поиске ресторана, где бы пообедать.

Вечер субботы мы посвятили прогулке по рощам вокруг села, в котором живёт друг, приютивший меня в своём доме. Там преобладают каменный и португальский дубы, встречаются хозяйства с небольшими оливковыми садами. Земля усеяна гранитными скалами и пронизана журчащими ручьями.

***

Трухильо, город в провинции Касерес сообщества Экстремадура — родина важнейших участников испанского завоевания и освоения Америки в XVI в. Есть в этой же провинции другое место, диковинным образом связывающее Испанию с Латинской Америкой и по сей день. Значение сего места, а ещё более его имя, пересекли океан и проросли из почвы американского континента с невероятной жизненной силой. Речь о городке Гуадалупе (Guadalupe), славящемся крупным старинным монастырём и образом Богоматери, в нём почитаемом.

Образу Святой Марии из Гуадалупе поклонялись в Испании с особым религиозным жаром во времена, предшествовавшие великим открытиям. С волной завоеваний культ попал на заокеанские берега, и имя Гуадалупе перекочевало на новый образ Богоматери, появившийся в Мексике. Оттуда американский образ Гуадалупе начал шествие по всем покорённым Испанией землям. Подтверждение тому — когда-то испанская колония, а ныне островное владение Франции в Карибском море, носящее имя Гваделупа. Хотя, строго говоря, упомянутое мексиканское воплощение Богоматери — уже иная история, независимое явление, тем не менее оно сохраняет связь в испанской предшественницей через имя Гуадалупе и смуглый оттенок лица Девы Марии.

У испанского образа Гуадалупе своя история чудесного обретения, причём довольно запутанная. Фигура Богоматери облачена в пышное треугольное платье и выставлена перед алтарём базилики. Когда мы зашли под высокие своды церкви, там шла служба, которая вскоре завершилась. Люди тотчас выстроились в нескончаемую очередь к алтарю; они продвигались вглубь, заходили за старинную решётку и все как один разглядывали и фотографировали фигуру Богоматери. В будках сидели священники, а верующие исповедовались им через боковые отверстия. Началась следующая часть мессы, заинтересовала она очень немногих посетителей храма: большинство людей по-прежнему толпилось перед алтарём, делая сотни фотографий главного образа храма. На этот счёт сделал замечание священник, возглавлявший службу. «Храм — это дом молитвы, общения с Богом, а для этого нет надобности пользоваться ни мобильным телефоном, ни фотоаппаратом», — менторским тоном, слегка раздражённым голосом произнёс он через громкоговорители.

В другие помещения францисканского монастыря можно зайти с экскурсией. Это внутренний двор (клуатр), ряд небольших музеев религиозного искусства, а также роскошная барочная сакристия (ризница). В ризнице можно увидеть несколько картин выдающегося художника XVII в. Франсиско де Сурбарана, а в одном из музеев есть работы Гойи и Эль-Греко.

В сокровищнице хранятся богатейшие облачения, сшитые для фигуры Богоматери и щедро украшенные драгоценностями. А ещё — сосуды для мощей; внутри одного из них видны череп и кости.

В воскресенье нам повезло с погодой намного больше: выдался солнечный день. Впечатлил меня фасад монастыря, когда мы впервые приблизились к площади перед ним. После полудня городок казался наводнённым людьми, туда-сюда перемещались со своими стальными лошадьми участники слёта спортсменов-мотоциклистов.

Мы обошли монастырь вокруг по живописным улочкам. Фасады жилых домов порою были украшены цветами в горшках, прямо как в Андалусии. На крошечной площади с фонтанчиком посередине мы стали свидетелями того, что даже в этом святом месте существуют проблемы. Жандармы Гражданской гвардии брали показания у жителей одного из домиков с цветами: похоже, ранее кто-то туда незаконно проник или даже совершил там кражу.

***

Теперь пришло время побывать на природе. Мы направились в городок Санта-Крус-де-ла-Сьерра (Santa Cruz de la Sierra), совсем недалеко от Трухильо. Кстати, такое же имя носит значительно более крупный город в далёкой Боливии. И это не напрасно: так южноамериканское поселение назвал в XVI в. его основатель, а всё потому, что был он выходцем отсюда, из этого уголка Экстремадуры.

В центре городка стоит церковь Вера-Крус. Немного выше видны развалины другой церкви — на земле, где когда-то давно располагался целый монастырь. Мы начали восхождение на одиноко стоящую гору Сан-Грегорио (San Gregorio). Путь пролегал по старинной вымощенной камнем дорожке. Часто встречались куски камня с выдолбленной в них канавкой. Ещё выше были участки, где такие камни лежали на своих изначальных местах, образуя сток. Как объясняется, это мог быть канал римских времён, по которому вода текла с горы в поселение, существовавшее на месте нынешнего городка Санта-Крус.

Гора выставляла напоказ свои гранитные утёсы, скалы являли собой нагромождения округлых форм. Камень освещался всё более краснеющими лучами вечернего солнца. С севера на горизонте показывался город Трухильо. Его легко было узнать, различив на выступе возвышенности очертания крепости, а чуть левее — башен церкви Святой Марии. Ещё проще город узнавался по большому зернохранилищу-элеватору: его-то я запомнил хорошо, это было первое строение, которое я увидел, когда вышел с автостанции прошлым утром.

Хоть все нагромождения камней вокруг кажутся естественными, оказывается, что тут хорошо потрудился доисторический человек. Есть на горе вертикальные глыбы-менгиры, а на самой вершине — кромлех: несколько больших камней, выставленных по окружности. Внутри кромлеха видим более поздний памятник — небольшое хранилище для дождевой воды — альхибе.

Во время подъёма я любовался игрой солнечного света с ковром полей и рощ, со скалами. Когда мы были на вершине, оттуда наблюдался роскошный закат. По себе он оставил большое красное пятно на краю неба.

Наш путь вниз пришёлся на сумерки и первую пору темноты. Мы подошли к упомянутой ранее заброшенной монастырской церкви. Дверь её открывалась без труда, и друг, ранее уже бывавший в этих местах, ввёл меня в помещение церкви. Посреди храма есть круглый колодец. Как объясняет текст на табличке рядом с церковью, когда-то вода из этого колодца считалась чудодейственной, и поэтому сюда стремились паломники из ближних и дальних земель. Монастырь не пережил конфискаций монашеских владений в XIX веке, к тому же к его развалу приложили руки жители города, с которыми монахи почему-то враждовали.

Напоследок мы зашли в кафе на главной площади Санта-Крус-де-ла-Сьерра. Там играла громкая испанская и латиноамериканская музыка, ярко горел свет.

***

Следующее утро порадовало солнечной и прохладной погодой. После короткой прогулки по местности вокруг села мой друг довёз меня до автостанции Трухильо. Там я сел на мадридский автобус. По пути была получасовая остановка в городе Навальмораль-де-ла-Мата (это по-прежнему Экстремадура), затем был отрезок дороги с затруднённым движением в районе Талаверы, короткая остановка в городе Мостолес под Мадридом, и наконец Южная автостанция испанской столицы.

В Мадриде, следуя своему обычаю, я пообедал в индийском ресторане с большой террасой в районе Лавапьес. Потом прошёл по центру столицы, включая площадь Пуэрта-дель-Соль. Там уже стояла новогодняя ёлка (вернее, высоченный украшенный конус), на самой площади и вокруг было не протолкнуться сквозь толпу людей. Я спустился в метро на станции «Алонсо Мартинес», откуда отправился на автовокзал Авенида-де-Америка.

Направлением моей предыдущей поездки была южная провинция Хаэн, а обратный путь я выбрал в обход Мадрида. Объезжал испанскую столицу с запада. Ехал по пустой автомагистрали в солнечную погоду. Вот справа вдалеке, немного ниже по уровню проплыл древний Толедо. Его выдавал более всего дворец Алькасар с четырьмя башнями по углам. Автомагистраль кончилась, перейдя в более узкую и извилистую дорогу. Машин по-прежнему было немного, но тут им приходилось замедляться, скучиваться, выжидать момент для обгона, если не устраивала скорость едущего впереди автомобиля.

Опять-таки справа появился город. Его старая часть предстала на небольшом клочке земли. Старинные дома и башни будто бы сгребала и удерживала на этом клочке крепостная стена. Конечно же, это видение скоро исчезло, ведь машина безудержно рвалась вперёд.

Прошло две недели. Настало время отправиться на поиски растаявшего вдали видения. Авила, подобно своей соседке Сеговии, пустила корни в древнеримское прошлое. Однако период ускоренного её строительства, период создания того города, который мы видим сегодня, начался после отвоевания этих земель христианскими правителями у арабов. Реконкиста победила здесь в конце XI в., когда леонский король Альфонсо VI взял более важную твердыню Толедо. Ныне Авила — тихий городок, центр провинции на северо-запад от Мадрида. О её расцвете в Средние века свидетельствует прекрасно сохранившаяся городская стена, так же, как и обилие романской архитектуры.

***

Было около одиннадцати часов утра субботы, когда я приблизился к укреплённому центру Авилы. Не входя пока в ворота старого города, я остановился перед романской церковью Санто-Томе-эль-Вьехо (Santo Tomé el Viejo). В её стенах собрано впечатляющее количество предметов старины. Это — анимические (именно, в виде свиньи) и крайне простые по исполнению скульптуры веттонов, народа, жившего в этих краях ещё до римского завоевания. Это — арабские надгробия с выведенными вязью эпитафиями и строками из Корана. В помещении церкви стоят расписные крестьянские телеги, скульптуры далёких-далёких времён и много других находок. Всё это — вдоль стен и в бывшем алтаре. А посреди церкви пол скрыт под огромной древнеримской мозаикой, привезённой из окрестных мест.

После такого хорошего музейного вступления пришло время начать осмотр гораздо большего музея, музея-города, коим является вся Авила. Войдя в ворота Пуэрта-дель-Песо-де-ла-Арина (Puerta del Peso de la Harina, Ворота Мучных Весов), слева я увидел величественные башни собора. Справа, окружённый широким двором, прилепился к крепостной стене бывший Епископский дворец. Перед собором — площадь, обставленная средневековыми зданиями. На улице было пасмурно и прохладно — около семи-восьми градусов.

Собор Авилы, посвящённый Христу Спасителю, что по-испански звучит как Кристо-Сальвадор (Catedral de Cristo Salvador) был не только средоточием духовности и церковной власти. Он представлял собой крепость. Его апсида играла роль одной из башен городских стен. Стиль собора — переходный от романского к готическому. Внутреннее убранство — не особо вычурное, относительно скромное. Как по мне, красота в нём достигается подбором строительных материалов. Выделяется красный гранит из окрестных каменоломен. На гранях каменных блоков выступают пятна насыщенного кровавого цвета. Галереи из этого материала меняют восприятие пространства, внушают чувство уюта и торжественности.

Выйдя из собора, я пошёл по одной из центральных улиц, которая совсем скоро привела меня на главную площадь исторического центра Авилы — Меркадо-Чико (plaza del Mercado Chico, Малого Рынка). Площадь окружена портиками; здесь же расположено здание городской управы. В тот миг, как я очутился на площади, сквозь облака пробивались лучи солнца. Посреди площади в какой-то организованной игре резвились дети, а взрослые обступали их группу со всех сторон. Я же выпил чашечку кофе в одном из заведений на площади, а затем пошёл в гостиницу, что располагалась прямо на выходе из архитектурного ансамбля Меркадо-Чико.

После короткого отдыха я пообедал напротив церкви Мосена Руби (ermita de Mosén Rubí). Сразу после того вышел из-под защиты городских стен. Я направился на вид очертания базилики Святого Викентия (Сан-Висенте, basílica de San Vicente). Этот романский (с примесями готики) храм, по легенде, возвели на том месте, где был казнён римлянами-язычниками святой Викентий и его сёстры Сабина и Кристета. Посему самое знаменательное место в церкви — гробница (кенотаф) мучеников. Это сооружение содержит романские скульптурные композиции, повествующие историю мученической смерти трёх святых. Окрашены они в живые яркие цвета. Рядом с гробницей Викентия, Сабины и Кристеты другие элементы убранства чтят память святого Петра дель-Барко, на место погребения которого якобы указал мул. В качестве доказательства каждый посетитель может рассмотреть след того мула в полу базилики.

Среди преимуществ Авилы — относительная простота ориентации в её старой части. Вне городских стен — тоже можно положиться на интуицию, чутьё да и просто на зрение. Так сделал и я: пошёл на вид башенки-колокольни, видневшейся ниже. От той церкви (Святого Мартина) направился к монастырю Энкарнасьон (monasterio de la Encarnación), где когда-то жила Святая Тереза, уроженка Авилы, а также Святой Иоанн Крестный (Хуан де ла Крус). Вместе эти двое святых — основатели ордена Босых Кармелитов и величайшие мистики католической церкви. По дороге к монастырю я обнаружил источник, бьющий из металлической трубы. Оттуда я напился живой воды.

Посетив монастырь, помнящий шаги Святой Терезы, я снова вошёл в городские ворота. Бродя уже в сумерки по улочкам Авилы, я наткнулся на дворец Полентинос (palacio de Polentinos), один из стольких аристократических жилищ города. В его стенах располагается военный музей, однако он был закрыт в дни моей поездки. Тем не менее, зайти в его внутренний двор позволено любому прохожему.

Уже в темноте позднего осеннего вечера я приблизился к собору. Его стены подсвечивались, а улицы вокруг блестели, омытые слабеньким дождём. Лишь только я вышел из ворот Пуэрта-дель-Алькасар (puerta del Alcázar), передо мною засветилась в электрических лучах другая церковь — Святого Петра (San Pedro) романского стиля. Хоть мелкие капли дождя и пронизывали воздух, да и температура не становилась милосерднее, было приятно побродить по улочкам Авилы.

До отхода ко сну мне оставалось совершить ещё одну прогулку. В сей раз я ускользнул из-под опеки средневековых стен через ворота, выходящие на реку Адаха, затем перешёл на другой берег по каменному мосту. На том берегу виднелось небольшое сооружение в ярко-синей подсветке. Оно имело форму окружённой карнизом площадки; карниз опирался на четыре колонны. Отсюда и название сооружения — Куатро-Постес (Cuatro Postes, Четыре Столба). Выполняло оно роль часовни. От Четырёх Столбов, как и со скал около этого места, открывается вид на средневековую Авилу. Ночью свет прожекторов делает видимой городскую стену с часто поставленными цилиндрами её башен.

***

Настало воскресенье. Я опять сходил к Четырём Столбам, чтобы взглянуть издали на утреннюю Авилу. По дороге осмотрел снаружи романскую церковь Сан-Сегундо.

Вновь возвращение в периметр стен… Завтрак… Теперь пришёл час прогуляться по городской стене. За небольшую плату можно обойти часть крепостной стены, около половины её длины, может быть. При этом есть повод изрядно подвигаться, поднимаясь по ступенькам на открытые для посещения башни. Со стены обозревается как центр Авилы, так и её памятники за пределами укреплений, а дальше — окрестные холмы с рощами. Благо, и погода улучшилась: вышло солнце, можно было скинуть куртку и свитер.

Ещё я осмотрел церковь монастыря Святой Терезы. Возведена она на месте родного дома святой. Место рождения Терезы де Сепеда и Аумада отмечено капеллой, войти в которую можно из основного помещения церкви через боковую дверь. Неподалёку возвышается башня Гусманов, стоят широкие полотна старинных каменных стен дворца Давила… А ещё в одном из садов Авилы я заметил кусты калины, ветви которых были щедро увешаны красными спелыми ягодами. По городу нередко встречались группы туристов, подавляющее большинство — испанцы.

В воскресенье я пообедал на площади Меркадо-Чико, после чего без спешки направился к автостанции. Когда тронулся автобус, заморосил дождь, суля добрый путь.

День Всех святых католики отмечают первого ноября. В этот день по всей Испании люди покупают букеты цветов и идут с ними на кладбища, где покоятся их родные. В традиции же моей культуры упомянутый религиозный праздник приходится на другой день, а поминальные дни разнятся от области к области, от села к селу, от деревни к деревне. Не говоря уже о том, что мои мёртвые лежат совсем в других землях… Посему я счёл себя вольным посвятить длинные выходные (первое ноября выпало на понедельник) — ведь не могло быть иначе — очередной поездке по приютившей меня в последние годы стране.

Я жаждал дальней дороги, оттого в очередной раз взял путь в Андалусию, в её северную провинцию — Хаэн (Jaén). После девяти часов вечера пятницы я отправился на съёмной машине в южном направлении. Всю дорогу то моросил, то лил дождь. Коротенькая остановка в провинции Сеговия, не так далеко от Мадрида… Дождь усиливался, а на подъезде к испанскиой столице преграждали дорогу полосы тумана.

Северные окрестности Мадрида, которые при дневном свете удивляют путника причудливой архитектурой офисных зданий, принадлежащих большим компаниям и банкам, теперь, после полуночи, виделись мною как груда опор линий электропередач, что рисовались отрезками прямых линий на фоне белого, освещённого электрическим светом, тумана.

Приближался второй час ночи, и магистральные дороги, пересекающие Мадрид, были почти пусты. Скача влево-вправо по полосам движения, я оседлал дорогу A-4, ведущую в Андалусию. Наконец я въехал в городок Сесенья. Сесенья принадлежит провинции Толедо, впрочем, этот городок теряется в складках границы Сообщества Мадрид и Кастилии-Ла-Манчи. Здесь меня ждал гостиничный номер.

Наутро я спустился в кафе при гостинице, чтобы, позавтракав, зарядиться энергией на оставшиеся триста километров пути. Оказалось, что официант за барной стойкой был родом из Ужгорода, центра Закарпатской области Украины. Признаюсь, что я не распознал в нём не только своего соотечественника, а и иностранца вообще — настолько естественно он говорил по-испански, шутя и поддерживая разговор с пожилыми местными жителями, тоже завтракавшими в тот час в заведении.

Я продолжил путь на юг. Дождь перешёл в ливень. Два или три раза поток машин сильно замедлялся, грозясь остановиться в пробке. Барабанили капли, слой воды скапливался на дорожном покрытии. В двух словах, погода казалась крайне негостеприимной. Въехав в Андалусию, я остановился на чуть-чуть около придорожной гостиницы в горной цепи Деспеньяперрос. Под плотным потоком дождевых вод я добежал до двери кафе. Выпив там чашечку кофе и отдохнув от завораживающего движения небесных струй и дворников машины, я направился дальше вглубь андалусской провинции Хаэн.

Пока я ехал последние десятки километров пути, мгла хоть и не рассеялась окончательно, но стала прозрачнее. Вот вдали появилась область, застроенная белыми домами; их молочная гуща словно медленно стекала с пологого склона горы. Господствовало над белой громадой бурое здание с двумя башнями — очевидно, знаменитый хаэнский собор.

В городе Хаэн мне удалось припарковаться на какой-то улице, где были рестораны, кафе, хлебные магазины… Кажется, был час пополудни. Дождь порою брызгал, но но не был и близко так грозен, как по пути из Мадрида. Порою даже выглядывало солнце из-за туч.

***

После нескольких часов пути сквозь серую водную завись, по непрерывно заливаемой струями дороге, прибытие в Хаэн показалось мне истинным достижением, как будто я преодолел столь враждебное пространство, чтобы оказаться на другой стороне мира, где вновь (хоть и изредка) блистало солнце, вновь ходили по улицам люди с любезного позволения моросящего дождя.

Я пошёл по улицам, ведущим вверх по склону, в направлении исторической части города. На склоне улицы сузились до той ширины, что мы видим во всех старинных андалусских городах; эта скудная ширина досталась им в наследство от Средних веков, мусульманских и христианских. В Хаэне я видел прямые пути — некоторые в направлении подъёма, а иные — плавно огибающие склон, но есть там и вьющиеся, спутывающиеся одна с другой улочки мусульманского образца. Ненастная погода отняла у города его южную беззаботность. Вплоть до того, что мне приходилось убеждать себя, что я в Андалусии, а не на севере, в плену влажных воздушных масс Атлантики и Бискайского залива. Температура, однако, держалась на уровне двадцати градусов, следовательно, не стоит преувеличивать испытанные мною в ноябрьском Хаэне лишения.

Я присел пообедать на террасе на небольшой площади Посито (Pósito). В городе метались порывы ветра. В воздух взлетали мусор и пыль. Под зонтиками террасы восседали семьи и группы друзей. Южный говор, на котором вели разговоры эти люди, убеждал меня в том, что я всё-таки в Андалусии. Передо мною устроилась за столом семья: супружеская пара средних лет и дочь, молодая девушка. На небольшом удалении от площади, чуть выше неё, раскачивался на ветру огромный строительный кран. Заметны были колебания вверх-вниз его стрелы, а также вращательные движения всего крана вокруг опоры.

Вдруг на нашу террасу налетел порыв… Он вырвал большой зонтик из опоры. Торец трубчатой ноги его пролетел в каком-то метре от затылка отца семейства, что сидел передо мной. Зонтик вмиг вознёсся на несколько метров, а затем свалился на каменную лестницу на краю площади. Официанты бросились к нему, спешили свернуть его, и наконец им это удалось.

Закончив обед, я посетил величественный неоклассический собор. Хорошо просчитанные пропорции сводов и колонн внутри храма создают чувство гармонии и лёгкости, вопреки громадным размерам постройки. Считается, что собор Вознесения Божьей Матери (catedral de la Asunción de la Virgen) в Хаэне стал образцом для последующих неоклассических церквей как в Испании, так и в её американских колониях. Открыта для посещения и верхняя галерея собора. Как только я взошёл на неё, мне показался суровый вид окутанных туманом гор, белые дома города с оборудованными для отдыха крышами и террасами. Вдали все холмы и равнины усеяны пятнышками оливковых деревьев, высаженных чётко по узлам прямоугольной сетки. Внутренность главного храма Хаэна тоже можно окинуть взглядом с галереи. Даже в незыблемом строении собора не могли спрятаться люди от преследований ветра. Нет, по собору он не гулял, зато яростно завывал в верхушке купола.

Я закончил осмотр собора и вышел на улицу. Любуясь рядами белых домиков, пошёл вверх, а целью моей была в этот раз крепость Санта-Каталина (Святой Екатерины, castillo de Santa Catalina). Дорога к ней сначала идёт по сосновому бору, потом минует остатки городской стены средневекового Хаэна, пересекает оливковую рощицу. С ветвей оливковых деревьев в тот день свисали спелые плоды-маслины. Дорога снова стала прорезаться среди сосен, пока не привела меня на неширокую автомобильную стоянку. Здесь стоит гостиница-парадор, частично возведённая на развалинах крепости, а с ней соседствуют стены и башни твердыни, которым повезло сохраниться до наших дней.

Крепость с этого конца огибается дорожкой, а по ней можно выйти на смотровую площадку над горным утёсом. Там установлен большой белый крест. С этой высоты виден весь Хаэн, а огромный собор кажется отсюда скромной шкатулкой. Вдалеке — всё те же угрюмые горы и более приветливая равнина с оливковыми плантациями. В день моего восхождения сюда виды оказались сногсшибательными буквально: ещё немного, и яростные дуновения ветра сбили бы меня с ног! Особенно тяжело было делать фотоснимки, ведь бушующий воздух не давал занять устойчивого положения.

Пока я взвращался вниз, небом и землёй овладели сумерки. Я заглянул в дворец Вильярдомпардо (Villardompardo), сооружённый в XVI в. над развалинами арабских бань XI в. Наверное, эти арабские бани — самые большие из тех, что мне удалось посетить по сей день. В самом дворце работает музей народного быта, где среди прочего выставлены средства передвижения прошлого, одежда и прикладное искусство Андалусии, орудия труда…

Побродив немного по улочкам бывшего еврейского квартала Хаэна, этого лабиринта, заполненного электрическим светом, я отправился к машине. Тёмная, но прямая дорога позволила мне скоро добраться до гостиницы в городке Торреперохиль. В номере меня легко сморил сон.

***

Около девяти часов утра я выпил чашечку кофе на террасе ресторана при гостинице. Под крышу порою залетали капельки всё не отступавшего дождя. На сегодня я назначил прогулку по горному хребту Сьерра-де-Касорла. Посему я сел за руль машины и покинул Торреперохиль, следуя указателям на населённые пункты Касорла и Кесада.

Первым местом, куда я собирался заехать, была пещера Куэва-дель-Агуа (Cueva del Agua). Мне рассказывали (да и сам я читал), что это бесподобное место, особенно благодаря водопаду, искрящемуся и рычащему в расщелине горы. Проехав насквозь центр городка Кесада (Quesada), я повернул на узенькую дорогу, которая начинает на выезде из Кесады подъём в горы.

Сначала узость проезжей части казалась единственной возможной трудностью. Но пару минут спустя, на немного большей высоте, я оказался в густейшем тумане, а дорога как ни в чём не бывало виляла между выступами серых влажных утёсов. Порою встречались пешеходы, спускавшиеся в Кесаду. Я был вынужден замедлиться до предела и время от времени, при подъезде к «слепым» поворотам, сигналить, предупреждая, что я здесь.

Может быть, минут через двадцать я проехал перевал, и дорога пошла на снижение. С облегчением увидел я, как рассеялся туман. Путь до пещеры далее не представлял никаких трудностей.

Нагнувшись, я прошёл по ходу, выдолбленному в скале. Не успев ещё ничего увидеть, я услышал разговор других посетителей пещеры где-то внизу. Один из них объяснял причину того, что водопад в пещере… исчез! По его словам, воду, которая текла по этим скалам, перекрыли и направили на полив садов или нив. Опять же по словам этого посетителя, религиозное братство (кофрадия), что распоряжается пещерой и землями вокруг неё, судилось с перекрывшими воду людьми.

Куэва-дель-Агуа — это не закрытая пещера, скорее это расщелина, по которой когда-то тёк ручей. Утёсы от многолетнего действия воды поросли сталактитами. На дальней стене грота установлена фигурка Богоматери. Ещё почему-то скала увешана значками «L» начинающих автомобилистов (сродни нашему «У»). Несмотря на отсутствие водопада, место красиво и величественно. Ещё я встретил там жабу. Она, в отличие от лягушек, не прыгала, а спокойно ходила, проворно преодолевая препятствия. Мне даже удалось её сфотографировать.

Тогда как пещера расположена ниже автомобильной дороги, выше неё виднеется церковь Богоматери Тискар (santuario de la Virgen de Tíscar), а на вершине горы тянется к небу крепостная башня. Интересно, что Тискар — топоним из языка североафриканских берберов, которые вместе с завоевателями-арабами пришли сюда много веков назад.

Из родника около церкви я набрал десять литров чистой горной воды в привезённые мною для этого бутылки. Стоит сказать, что к той минуте немного распогодилось, дождя не было, а сосны источали в воздух насыщенное сладкое благовоние.

Далее я повёл машину опять на Кесаду, докуда скоро добрался. Забавно, что по городку кружило несколько причудливых открытых автомобилей с жёлтыми нидерландскими номерными знаками. Кто-то с шиком прогуливался в них по живописному, хотя и не очень солнечному в этот час уголку Андалусии.

Я приехал в город Касорла (Cazorla) и поставил машину на стоянку около закрытого (так как было воскресенье) супермаркета. Сначала я поднялся к церкви Кармен (iglesia del Carmen), а напротив неё увидел доску с планом Касорлы. Наскоро изучив план, я решил в первую очередь взойти на возвышенность, где красуется башня крепости Ла-Йедра (castillo de La Yedra). Чтобы добраться туда, мне пришлось спуститься по узким улицам на площадь Санта-Мария (plaza de Santa María), перейти реку Сересуэло (Cerezuelo). В стороне, среди развалин церкви Святой Марии ходили группы туристов. Оставив позади реку и преодолев небольшой подъём, я дошёл до крепости. От крепости тропа взмывала к вершине. Я дошёл до оголённых скал и окинул взором всё вокруг. Касорла, подобно городу Хаэн, вползала своим белым животом на склоны. Внизу показывалась парафиальная церковь Святого Иосифа (Сан-Хосе, iglesia de San José). Слева вдалеке снова виднелись оливковые рощи, а справа покрытые растительностью горы купались в тумане. Совсем близко — крепость Ла-Йедра. Опустив взгляд, видим её башню, а чуть дальше, в долине реки и на склонах, в те дни горели костры осенних жёлтых деревьев.

С трудом я нашёл ресторан, в котором смог пообедать. После того — пешая прогулка в село, лежащее чуть выше Касорлы, под именем Ла-Ируэла (La Iruela). Я миновал белую церковь постройки XX в. и приблизился к здешней старинной крепости. Её стены сочетают несколько строительных технологий, которые выдают разноликую историю этого места: здесь когда-то пребывали арабы, берберы, христиане… В потоке весёлых туристов (в основном андалусских), заплатив один евро за вход, я посетил крепость, а также развалины неоклассической церкви.

По дороге обратно в Касорлу наблюдаю, как низкое солнце, бросая лучи через бреши в серых тучах, выхватывает тёплым неярким светом участки оливковых рощ в низине. Уже в вечерней темноте сажусь в машину — и в Торреперохиль (Torreperogil).

Пока я отдыхал в номере в те часы вечера, вернулся моросящий дождь. Под его каплями я отправился на короткую прогулку по Торреперохилю. Здесь я видел часовню Богоматери Мисерикордия (Virgen de la Misericordia), церковь Святой Марии (iglesia de Santa María la Mayor), а кроме них — так называемые Тёмные башни (Torres Oscuras). Вокруг этих памятников — всё те же андалусские белые дома. Честно говоря, я пожалел, что не вышел прогуляться по этим улицам раньше, в дневные и более погожие часы.

***

Дождливым утром понедельника я заехал в город Убеда (Úbeda). Там на каждом шагу балует глаз ренессансная архитектура. От атаки сильного дождя меня спас храм Святого Спасителя (Sacra capilla de San Salvador). А на центральной площади, так по-советски названной площадью Первого Мая, я полюбовался порталами романо-готической церкви Святого Павла (Сан-Пабло, iglesia de San Pablo).

На зло мне погода резко улучшилась, когда пришёл миг отъезда из Убеды. Дальше — более восьмисот километров и девяти часов на север, в объезд Мадрида: через Толедо, Авилу, Вальядолид и Бургос.